Despised

             Нокаут не мог отвести взгляда от чужого — от себя самого, но иного. В его процессорах срывались импульсы, мысли спутывались, будто кто-то перепутал каналы восприятия. Кибертронец выдохнул с надрывом, и слова сорвались прежде, чем он смог их остановить:       — Это… это невозможно.       Алый Палач сидел в тени трона, его оптика пылала ровно, как два замороженных куска энергона, в которых заперто пламя. Силуэт был огромен и мрачен, словно тень колосса, отливающая острой сталью.       — И всё же ты здесь. — Его голос разнёсся низко, и воздух задрожал, будто сама цитадель откликнулась на его слова. — Смотришь на меня, слушаешь и это вполне реально.        Повышать тон не приходилось, каждое слово звучало приговором. Блэйк, сидевшая на плече Нокаута, почувствовала, в этом мире, где металл и тьма становились одним, человек был крошечной песчинкой. Она только и цеплялась за корпус Нокаута, пальцы дрожали так, будто сама сталь под ними вибрировала.       Медик сжал кулаки. Его голос сорвался, хрипловатый:             — Как?.. Как всё это обернулось?..       Алый Палач слегка подался вперёд. Металл его крыльев шелестнул, отражая красное свечение колонн, и этот звук напоминал шорох ножей, готовых разрезать тьму.              — Земля пала. — Он произнёс это с ужасающей простотой. — Автоботы не выстояли, их лидер был повержен, сопротивление угасло, как искра, утопленная в холодной жидкости.       Слова падали в зал тяжёлыми глыбами, и от каждого у Блэйк сжимался живот. Перед глазами вспыхивали картины, которых она никогда не видела: города в огне, тела, гиганты из металла, поверженные на коленях.       — Десептиконы одержали верх. — голос стал ниже, глуше, будто сам зал говорил через него. — Земля стала колонией. Подчинённой, раздавленной, с выжженными корнями.       Десептикон раздвинул крылья шире, и тьма отразила их, словно кровавые знамена, что застилали своды.       — А я… — он замолчал на секунду, и в этой паузе был ледяной укол, — я стал правой рукой Мегатрона. Его тенью, его клинком.       Последние слова звенели в воздухе, как железо, и от них хотелось зажать уши, лишь бы не слышать. Блэйк вцепилась сильнее в плечо Нокаута, чувствуя, как мир вокруг обрушивается. Это было не просто другое измерение, это было предупреждение о том, что может случиться, если проиграть.       Нокаут, всегда тщеславный, самоуверенный, в этот миг казался сломленным. Его оптика металась, как будто он не верил, что это говорит он сам — только иной, холодный, острее, чем клинок. И ужас был в том, что это было возможно, что в другом пути он мог оказаться именно таким.       — Как?.. Как ты мог? Как я мог когда-то… стать этим? Такой жестокостью, такой… тьмой?       Гул в зале усилился, будто само помещение откликнулось на его крик, а тьма в сводах сгустилась. Алый Палач поднялся с трона неторопливо, шагнул ближе, и каждый его шаг отдавался громом, заставляя вибрировать колонны. Взгляд пронзал, как скальпель, как раскалённый клинок, и слова его текли ядом, густым и вязким:              — Не лги себе. — голос холодный, как сталь в вакууме. — Ты знаешь, чего всегда жаждал. Власти, взглядов, что преклоняются, чтобы твоё имя произносили со страхом, а не с насмешкой.       Десептикон приблизился ещё, и свет от контуров колонн заиграл на его шрамах, делая их будто кровоточащими.       — Ты хотел быть сильнее… — каждое слово он будто вколачивал, словно удары молота.              — Сильнее одиночества, сильнее презрения. Ты хотел, чтобы твой смех был последним, а враги — всего лишь пеплом, но ты был слишком слаб, чтобы признать это. — голос алого стал тише, но от того страшнее. — Слишком труслив, чтобы взглянуть правде в глаза. Ты прятался за блеском полировки, за фальшивой бравадой… Но внутри тебя всегда грызла жажда.       Блэйк сидящая на плече почувствовала как вибрирует корпус Нокаута под её ладонями, и эта дрожь не была от ярости — это был страх.       Алый расправил крылья — тяжело, величественно, и вся тьма зала будто подчинилась этому жесту.       — Я устал быть никем. Устал быть просто «Нокаутом» — игрушкой, шутом при дворе, блестящей побрякушкой, за которой никто не видел силы. — голос гремел, как приговор. — Я начал действовать, заставил мир услышать меня.       Трансформер поднял когтистую руку, и свет заструился по её контурам, отражаясь в холодных глазах.       — И Мегатрон заметил. Дал мне шанс. Я доказал, что чего-то стою и когда я раскрыл свою истинную сущность он наградил меня. Силой, властью и местом рядом с ним.       Он выпрямился во весь рост, и зал будто склонился под его тяжестью.       — Я больше не слабый и жалкий, не блестящий фарс. Я — клинок Десептиконов. Я — их приговор.       Молчание Алого дьявола, которое последовало после рассказа оказалось страшнее любых слов. Нокаут застыл, ошеломлённый, и только один вопрос пульсировал в его процессорах: и правда ли это было в нём самом?       Он слышал себя. Слышал ту правду, которую старательно зарывал в самые тёмные уголки искры, делал вид, что её не существует. Жажда силы, желание признания, боль одиночества. Всё то, что он когда-то называл «слабостью», теперь обретало голос и этот голос звучал из уст чудовища, стоявшего напротив..       — Нет… — слова сорвались хрипом, неровным, как дрожащая нота. — Ты ошибаешься, мне никогда не нужна была власть. Понимания… поддержки было бы достаточно. Я не Старскрим, чтобы жаждать признания Мегатрона!       Эхо имени Старскрима разнеслось под сводами, и в ту же секунду на губах Алого Палача появилась усмешка. Она не несла радости — лишь холод и горечь, как кривая трещина на клинке.       — Старскрим… — произнёс он тягуче, с отвращением, будто выплёвывая яд.       — Этот червь… — его голос зазвенел презрением, будто лезвие скрежетало по камню. — Никогда не заслуживал даже тени уважения. Подлый, лживый, всегда готовый вонзить клинок в спину, если это приближало его к трону. В нём не было силы, не было чести, только жалкий, мелкий страх потерять то, чего он никогда не заслуживал.       Оптика Алого вспыхнула красным пламенем, холодным и жгучим. На миг показалось, что колонны зала дрогнули от его слов.       — Он предавал снова и снова, — продолжил десептикон, и каждое слово падало в тишину, как гвоздь в гроб, — И всякий раз ждал прощения.        Тень от его корпуса легла на Нокаута и Блэйк, как завеса. Блэйк судорожно вцепилась в броню Нокаута на плече, пальцы побелели от напряжения. Алый наклонился чуть вперёд.              — Но знаешь, чего он никогда не понимал?.. Я презираю предательство.       Повисла пауза. Тяжёлая, вязкая, словно воздух стал смолой. Даже пульсирующие энергонные контуры на колоннах будто погасли на миг. И вдруг с пугающей обыденностью, ровно и бесстрастно, словно речь шла о чём-то повседневном, он выпрямился и произнёс:              — Я убил Старскрима. — Никаких эмоций, только факт. — И занял его место.              Эти слова раскатились по залу, как грохот колокола, пробивающего небеса. Нокаут вздрогнул всем корпусом. Он не сразу понял, дышит ли вообще. Внутри что-то оборвалось, всё нутро сжалось. Это было не откровение, а приговор — доказательство того, что перед ним стоит не просто искажённое отражение. Это было он сам, доведённый до крайности, до той грани, о которой он когда-то боялся даже подумать.        Для девушки смысл слов Алого оставался не до конца понятным, но то, как он произнёс «я убил Старскрима»… Это звучало так, будто он сказал «я задул свечу». Легко, без сожаления, без единой трещины сомнений и именно это было страшнее всего.       Алый Палач молчал некоторое время, лишь пристально глядя на Нокаута, но потом все же двинулся. Не резко — наоборот, с ленивой хищной грацией, шаги гулко отдавались в черном зеркальном полу, каждый словно удар сердца, предвестник беды. Он начал обходить Нокаута по дуге, не спеша, но и не отводя взгляда. Словно изучал. Словно смаковал этот момент, как хирург перед надрезом или мясник перед ударом.       Блэйк, сидя у плеча Нокаута, чувствовала, как корпус под её ладонями едва заметно дрожит — впервые за всё время она видела его так напряжённым, почти оцепеневшим.       И вдруг — движение. Резкое, точное, без всяких предупреждений, огромная ладонь Палача легла на колесо за спиной Нокаута. Пальцы сомкнулись, и с хищной лёгкостью он провернул его на месте. Звук был короткий, но жуткий — скрежет металла, гул вращающегося механизма. Для чужака он мог показаться мелочью, но для Нокаута это было оскорблением, вторжением в самую суть его формы. Палач словно показал, насколько легко он может разрушить то, чем другой всегда гордился.       Нокаут дёрнулся, но не осмелился вырваться. Его лицо застыло, только оптика метнула в сторону тень гнева и ужаса.       — Всегда прятался за блеском, — произнёс Палач, наконец нарушив молчание. Его голос глухо разнёсся по залу, будто отклик шахты. — Лакированные панели, отполированные линии… Ты делал вид, что сила в этом.       Он чуть толкнул колесо снова, на этот раз почти играючи, будто крутя детскую игрушку.       — Но ты всегда знал правду. Это слабость. — Его голос стал тише, холоднее. — Ты боялся её, боялся того, что в глазах других всегда будешь лишь шарлатаном с красивой оболочкой.       Колесо затихло. Палач обошёл Нокаута дальше, теперь уже открыто глядя ему в лицо.       — Я перестал лгать себе, — произнёс твёрдо, каждый слог будто клеймил воздух. — Мне надоело быть посмешищем. Я захотел силы и я её получил.       Тяжёлая пауза и будто добивающий удар:       — Я стал не машиной, ползущей по дорогам людей… а истинным десептиконом. Я поднялся в небо, стал оружием, которое видят все, от которого не скрыться никому. Моё крыло — мой триумф, моя новая форма — моя власть.       Его глаза вспыхнули мрачным светом.       — И именно поэтому я теперь сижу здесь, а ты — всего лишь отражение моего прошлого. Слабость, от которой я отказался.        Внутри бота что-то хрустнуло — ведь каждое слово Палача звучало так, будто он сам когда-то уже думал о том же… но боялся признаться себе.       «Слабость… жалкий блеск…» — слова отзывались эхом в его процессоре, как удары молота.       И вдруг голос — тонкий, дрожащий, но решительный.       — Ты не прав, — произнесла Блэйк впервые за весь разговор. Её пальцы вцепились в броню Нокаута, но взгляд был устремлён прямо на Алого Палача. — Я знаю его, он не такой, как ты говоришь. Ты видишь только тьму, но это не он.       Слова повисли в зале, как неуместный вызов. Даже сама Блэйк осознала, насколько дерзко прозвучала её фраза — и сердце стукнуло так сильно, что отдалось в висках.       Алый Палач замер. Затем его губы дёрнулись в холодной тени улыбки, Кон медленно склонил голову, оптика сверкнула мрачно.       — «Он не такой?» — повторил Алый, и в каждом слоге было презрение. — Ты смеешь мне говорить это?       — Глупый человек. — Его голос был холоден, как лёд. — Ты говоришь с одним и тем же существом.       Он ткнул когтистой рукой в грудь Нокаута — так резко, что тот качнулся назад.       — Я — это он. И всё, что видишь во мне, скрыто и в нём. Тьма, жажда силы, желание быть больше, чем он есть. Ты думаешь, он чист? Ха. Он просто слаб.       Алый выпрямился, нависая над ними, как стальной обелиск.       — Вся эта «светлая» оболочка, — он подчеркнул слово с отвращением, — лишь маска, внутри он всегда был мной. Я — его суть. Просто он слишком жалок, чтобы признать её.       Страх холодной волной пробежал по её позвоночнику, но сильнее было отчаяние: ведь Палач говорил так, будто обнажал скрытое, и в какой-то миг даже она не знала, может ли возразить. Нокаут же стоял в шоке, оптика дрожала, и впервые в его голосе прозвучало нечто похожее на мольбу:       — Замолчи…       Но в ответ раздался лишь низкий, угрожающе спокойный смех Палача.       — Нет! — вырвалось у неё. Голос дрогнул, но силы в нём было больше, чем в крике. — Он сильнее тебя, потому что не поддался тьме! Ты называешь это слабостью, но настоящая сила — в том, чтобы устоять перед ней!       Слова разнеслись по залу, тонкими, но пронзительными, словно удар по хрустальному стеклу. Алый Палач замер, оптика сверкнула мрачным огнём, на губах тронула хищная усмешка, лишённая радости.       — Сильнее? — повторил он, и в этом слове было столько яда, что у Блэйк перехватило дыхание. — Ты смеешь… человек, — он выплюнул слово, будто грязь, — рассуждать о силе трансформеров?       — Ты сама трещина в его корпусе. Его слабость, его бремя. Ты называешь это силой? Это… смешно.       Десептикон отступил на полшага, но взгляд его оставался прикован к девушке на плече Нокаута — холодный, почти хирургический.       — Запомни, девчонка. Здесь твои слова — ничто, и если он слаб, то только потому, что держит рядом с собой тебя.       Алый Палач стоял всего в нескольких шагах, его массивный силуэт заслонял собой половину зала, словно сама тьма обрела форму. От него веяло чем-то первобытным, гнетущим, и воздух вокруг будто становился тяжелее. Красные линзы не мигая прожигали пространство, и этот взгляд давил, заставляя дрожать изнутри. Хотелось отпрянуть, уйти, исчезнуть — но выхода не было.       Нокаут застыл, ощущая, как вся броня натянута, будто струна. Блэйк сидела у него на плече, маленькая и хрупкая, прижималась ладонями к броне возле его шеи, пытаясь хоть так сохранить равновесие. Её сердце билось слишком быстро — он слышал это, чувствовал через каждую вибрацию.       — Я знаю, кто ты.       Оптика Палача скользнула в сторону, и весь мир для Блэйк сузился до этого красного, холодного света, впившегося ей прямо в лицо.       — Блэйк Харпер.       Имя прозвучало, как приговор. Зал будто содрогнулся от него, эхом отразив. У Блэйк в груди что-то оборвалось, девушка почувствовала, что стала ещё меньше — песчинкой, зажатой в бездне чужого кошмара.       Нокаут невольно подняв манипулятор, прикрывая её ближе к шее.       — Да, я знаком с тобой, — продолжил Алый, и его голос звучал как бездушный механизм, отсчитывающий последние мгновения. — И не нужно рассказывать мне, кто вы. Я уже понял.                    — Раз ты рядом с ним… значит, в той вселенной я поддался твоим речам. — На лице десептикона мелькнула усмешка, изломанная, мёртвая, в которой не было ни капли тепла. — И стал… автоботом.       Блэйк вздрогнула всем телом, а Нокаута будто ударила молния. Его внутренние процессы заколебались, потоки данных на миг сбились, и он едва не потерял равновесие. Эти слова… Палач знает, понял, любой миг — и всё может кончиться.       Кибертронец обогнул их, и, словно в насмешку, приблизился сбоку, с правой стороны. Он наклонился к самому плечу Нокаута, где сидела Блэйк, и говорил так близко, будто шептал прямо в его ухо.       — Я не глупый. — голос низкий, вязкий, и каждое слово впивалось глубже. — Не пытайся меня обмануть, я вижу больше, чем вы хотите скрыть.       Красные линзы метнулись к Блэйк, она чувствовала, как этот взгляд пронизывает её до костей, будто обнажает душу.              А Нокаут… внутри он разрывался.       Нет, это не правда. Он ведь не такой и никогда не хотел этого. Но где-то в глубине, в самых тёмных углах памяти всплывали моменты, когда бывший десептикон действительно жаждал признания, силы, уважения. Когда ненавидел свою уязвимость, когда злился, что его не воспринимают всерьёз.       Нет. Нет! Это не то. Я другой. Я… я лучше.       Но страх сжимал его изнутри, потому что в словах Палача звучало слишком многое из того, что он сам однажды боялся признать. И рядом — Блэйк. Её присутствие было напоминанием, что он изменился, но именно поэтому её имя в устах этой тени звучало как проклятие.       Зал будто сам стал свидетелем внутренней борьбы. Каждая стена дышала в унисон с этой тьмой, в которой он видел собственное отражение.       — Чего ты от нас хочешь? Просто дай нам использовать мост и вернуться обратно. Твоя тирания в этом мире не касается моего выбора… в моей вселенной. Просто дай нам уйти.       Ответ не последовал сразу, Алый Палач стоял неподвижно, но его присутствие заполняло пространство, словно само сердце цитадели билось в такт с его корпусом. Красные линзы смотрели прямо в Нокаута и Блэйк, и этот взгляд был не просто холоден — он был бесстрастным, как приговор древнего судьи.       — Теоретически… по законам науки ты прав. Аномалия, что привела тебя сюда, может и вернуть обратно, возможно, путь существует. Но… — он наклонил голову, и на лице мелькнуло нечто похожее на презрение, хотя больше это напоминало тень эмоции, чем саму эмоцию. — Я не уверен, что мост откроется для вас так же просто.       Шаг. Ещё шаг. Его поступь отзывалась в полу, заставляя отражения на чёрном металле дрожать, искажается, будто сама тьма стремилась сбежать.       — Скорее всего, только вы двое способны пройти. Или… провести кого-то вместе с собой.       Нокаут почувствовал, как у него сжимаются все приводы. Нет, нельзя доверять.       Алый Палач поднял руку, описав в воздухе широкий жест — и даже простое движение выглядело как команда армии.       — Но не обольщайся, мой интерес к вам… научный, редкий шанс изучить саму ткань реальности. — Голос его стал жёстче, будто в нём зазвенела сталь. — Однако есть то, что перевешивает любопытство.              — Я терпеть не могу предательства.       Слова упали, как обломки рухнувших плит, и Нокаут внутренне вздрогнул. Алый наклонился, и теперь он был так близко, что оптика полыхала прямо напротив него.       — Даже если этот «я»… из другой вселенной изменил сторону. Даже если стал… автоботом. — Пауза. Красный свет стал ярче, почти выжигая взгляд. — Я не могу на это смотреть спокойно, само знание… оскверняет.              Блэйк сжалась на плече Нокаута, прижимаясь сильнее, а он сам стоял, будто врос в пол. Но где-то глубоко, в самых скрытых, гнилых уголках сознания, голос Палача звучал так, словно повторял его собственные старые мысли — те, что он когда-то заглушал бравадой, иронией и блеском полированного корпуса.       Ему хотелось закричать, но он молчал, понимая: каждое слово может стать его приговором.       Алый Палач не спешил говорить. Тишина в зале стала вязкой, как раскалённый металл, и в этой тишине каждый их вдох, каждый звук механизма казался неуместным. Его взгляд дрогнул — не от эмоций, а от предвкушения. Он отстранился от Нокаута и Блэйк, и каждый его шаг, тяжёлый и гулкий, словно отзывался в их телах, сотрясая нутро.       Врата за их спинами скрипнули, впуская нового пришедшего.       И Блэйк, и Нокаут сразу уловили это: резкий запах машинного масла, электрический привкус искр, тень, заполнившая проём. В зал вошёл он.       Брейкдаун.       На мгновение сердце Нокаута будто рванулось к груди. Знакомый силуэт — массивные плечи, широкая грудь, силуэт, внушавший надёжность и силу. Словно во сне, в кошмаре, он видел того, кого давно потерял, кого носил в памяти, как рану, которая не зарастает.       Но приглядевшись, застыл. Радость растаяла, как дым.       Брейкдаун был не тем. Совсем не тем, корпус был изуродован, металл, некогда сиявший, теперь был сплошь изрезан шрамами, сшитыми грубыми сварными швами. Панели, словно заплатки на теле, — то матовые, то поблёскивающие, скреплённые сплавами, что не подходили к его изначальному облику. На некоторых местах даже виднелись следы вскрытий — длинные, болезненные разрезы, как будто его много раз клали на холодный хирургический стол, резали, сшивали, снова вскрывали. Его тело стало свидетельством бесконечной боли и экспериментов.       Алый Палач остановился перед ним. Его громадная рука, тёмная и тяжёлая, взметнулась и схватила Брейкдауна за подбородок. Хруст металла прошёл по залу, заставив Блэйк вцепиться в броню Нокаута, а того — замереть в оцепенении.       Палач словно любовался своим собственным извращённым творением.       — Ах… вот и моё ненаглядное творение, — прошептал он с почти нежной интонацией, и от этого «нежного» стало ещё страшнее.       Брейкдаун не сопротивлялся. лишь слегка дёрнул головой, когда Палач подтолкнул её, заставляя повернуться в сторону их двоих.       — Смотри, — произнёс десептикон тише, но так, что в зале это прозвучало, как раскат грома. — Какие у нас гости.       И взгляд чудовища, сломленного, изуродованного, упал на Нокаута.       Тот осел внутри себя, всё внутри перевернулось. Это был он, его друг. Его единственный союзник, тот, с кем они проходили через сражения, с кем смеялись, прятались, дрались. Тот, кто ушёл навсегда.       Но он стоял здесь. Живой и всё же не живой.       — Бр… Брейк… — слова вырвались с хрипом, прилипли к горлу. Оптика Нокаута дрожала. Его пальцы рефлекторно прижали Блэйк крепче к плечу, словно её тепло могло спасти его самого.       И тогда оно заговорило.       Звук, сорвавшийся с уст Брейкдауна, ударил по ним, как молния. Это был не его голос, не тот глубокий, грубый тембр, который Нокаут помнил, это был женский голос. Искажённый, надломленный, с металлическим хрипом, словно ржавчина скребла по металлу, но и в нём безошибочно слышались ноты, слишком знакомые, слишком близкие. Голос, до боли похожий на голос Блэйк.       — Почему ты смотришь так? Это же я.— искажённый голос, женский тембр, а смысл — издевательское утверждение, будто это действительно и Брейкдаун, и Блэйк одновременно.       Мир встал.       У Нокаута подкосились ноги. Его взгляд метался, он то всматривался в чудовище не в силах поверить. В груди сжалось так, будто кто-то вырвал проводку вместе с сердечным ядром. Разум раскалывался: перед ним — друг, и в то же время она. Это было хуже любого кошмара, хуже любого удара. Издевательство над самой сутью воспоминаний. Блэйк застыла, она тоже слышала свой голос из чужого, огромного тела. Сердце грохотало так, что ей казалось — оно прорвёт рёбра. Это было не просто ужасно — это было кощунственно, неестественно, осквернённо.       И Нокаут сорвался.       — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С НЕЙ?! — его голос загремел, дрогнув в сводах, отражаясь многократным эхом. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С БРЕЙКДАУНОМ?!       Это был крик не просто ярости — это был крик боли, разрывающий нутро. Алый Палач улыбнулся. Широко, криво, без радости, его глаза пылали холодным огнём и в этом холоде Нокаут понял: Палач знал, что делает. Он хотел этого крика, этой муки. Хотел вырвать из него самое слабое, самое уязвимое и ему это удалось.