Deadlock

      Шины жгли раскалённый асфальт, оставшийся от некогда оживлённого шоссе. Теперь дорога была мертва — ни машин, ни огней, только пустыня, утонувшая в багровом свечении неба. Песок и пыль ложились на стекло, и казалось, будто сама земля пыталась стереть след их бегства.       Нокаут мчал вперёд, фары вырезали тусклые полосы света, но горизонт был одинаково мёртв и справа, и слева. Лишь позади, вдали, всё ещё дрожал алый купол цитадели, словно гигантское сердце, качавшее вены из красного металла.       Внутри салона царила тишина. Блэйк сидела, судорожно держа в руках телефон. Экран светился пустыми полосками сети, будто насмешкой. Она снова и снова пыталась поймать сигнал, но вокруг было только молчание — ни связи, ни интернета, ничего.       — Если это место совпадает хотя бы наполовину… — её голос дрогнул, но она попыталась держаться уверенно. — Там, где в нашем мире была база автоботов… может, и здесь мы найдём убежище.       Нокаут замедлил ход на секунду, будто обдумывал её слова, и ответил низко, с горечью:       — Не обманывай себя. Ты слышала его. — Он будто выплюнул эти слова, словно яд. — Автоботы пали и если даже кто-то уцелел — уж точно не остался возле Джаспера, прямо под носом у десептиконов.       Голос красного был полон сомнения и той самой усталости, которую он так пытался скрыть.              — Здесь мы найдём не убежище, Блэйк. Только пустые тени того, что когда-то было домом в нашем мире.       — Всё равно мы должны проверить.       Фары выхватывали лишь бесконечную пустыню. Дорога уводила прочь от города — прочь от искажённого Джаспера, прочь от алого света, но в голове ни он, ни она не могли сбежать от страха, что за ними наблюдают. И всё же они ехали вперёд. В сторону места, где в их мире был шанс на дом.       Шум мотора стих, когда Нокаут медленно остановился у подножия скалы. Когда-то здесь, среди пустынных камней и пыли Невады, скрывался вход в базу автоботов. Для Блэйк — место надежды, для Нокаута — символ вражеской дерзости, тщательно скрытой от десептиконов и в будущем надежды для него. Но теперь всё было иным.       Перед ними раскинулась чернота. Мир больше не знал солнца. Небо, затянутое пепельными тучами, давило сверху, будто бесконечная крышка гроба. Горы не сияли под зноем, не отливали золотом пустыни — они стояли мёртвые, словно гигантские надгробия, застывшие над погребённой землёй.       Бывший десептикон заглушил двигатель, и в тишине было слышно только далёкое эхо ветра, глухое и жалкое, как дыхание умирающего. Перед ними зиял вход, который уже не был замаскирован. Некогда монолитная поверхность скалы была разорвана, словно её пробили плазменным зарядом. Металл ворот, скрытых внутри, покорёженный, рваный, давно мёртвый. Остроконечные обломки торчали в разные стороны, как рёбра из огромной, изувеченной груди.       — Так вот… — голос Нокаута прозвучал с каким-то металлическим надломом, он даже не старался скрывать его. — База героических автоботов.       Блэйк молчала. Она смотрела на разрушенный вход широко раскрытыми глазами, и сердце её гулко билось, отдаваясь болью в висках. В этом месте она надеялась увидеть спасение, но перед ней было лишь напоминание о том, что надежда здесь была растоптана.       — Въедем? — тихо спросила девушка, её голос прозвучал почти как шёпот.       Нокаут не ответил сразу, стоял осматривая дыру, в которой клубился слабый туман, подсвеченный его фарами. Когда-то здесь было укрытие. Теперь — могила.       — Системы мертвы, — сказал он наконец, сухо, сдержанно. — Но проехать можно.       Машина медленно двинулась вперёд, гулко отзываясь по каменным стенам. Въезд в разрушенный тоннель будто втягивал их в себя, словно пасть мертвеца, давно забывшего вкус света.       Тоннель проглотил их, и каждый метр вперёд отдавался гулким эхом по мёртвым стенам. Когда-то здесь звучали шаги автоботов, слышались голоса союзников, жужжание оборудования, оживлённый шум базы. Теперь же — тишина, тяжёлая и густая, как пепел.       Они въехали в главный зал.       Блэйк первой не выдержала — ладонь закрыла рот, дыхание перехватило. Мир вокруг был не просто разрушен, он был опустошён. Там, где в их мире сиял купол зала, разливая тёплый свет, здесь зияли трещины и провалы, обнажая арматуру и кабели, свисающие словно разодранные жилы. На стенах чёрные обугленные следы от взрывов, местами — ржавые пятна, в которых застыли капли засохшего энергона.       Консоль — сердце базы, управлявшая мостом, — лежала наполовину расплавленной, панель сгорела, словно обугленные кости. А в центре зала… На полу виднелся символ автоботов. Когда-то он был вырезан чётко, гордо, и каждый раз, проходя по нему, Блэйк ощущала тихое благоговение. Теперь же эмблема была изуродована: оплавлена, изранена глубокими трещинами, будто по ней прошлись тяжелыми гусеницами или ударили раскалённым клинком.       Нокаут остановился прямо на этом месте, и тишина ударила сильнее любого звука. На мгновение он не смог двинуться. В груди что-то болезненно сжалось: память о том, какой была эта база в их мире, всплыла слишком ярко. Светлое место, где даже он — бывший десептикон — впервые ощутил, что ему доверяют. Где звучал смех Мико, где Джек впервые поднял взгляд на Оптимуса с восхищением, где Рэтчет ворчал, но с каждым разом всё меньше прятал тепло.       И вот теперь — это. Пепел. Тьма. Могила.       Бот заглушил двигатель. В салоне повисла гнетущая тишина. Блэйк молча открыла дверцу, вышла и сделала несколько шагов вперёд. Под ногами хрустели осколки — стекла ли, или оплавленного металла, было не разобрать. Она опустила взгляд на символ автоботов, теперь безжизненный и уродливый, и сердце болезненно сжалось.       — Это… невозможно, — сорвалось у неё еле слышно.       Нокаут выехал чуть дальше, а потом его корпус начал смещаться, складываться, переламываться в знакомой механической симфонии. Щёлкнули сегменты, заскрежетали суставы, и вот он уже стоял в полный рост, возвышаясь над Блэйк.       Встав на месте, где недавно стояла его машина, он невольно посмотрел вниз — прямо на изуродованную эмблему и его пронзило. Когда-то он бы прошёл по этому символу с усмешкой, с насмешливым презрением, не задумываясь. Но теперь он сам носил этот знак, хоть и не на груди, но невидимый внутри и видеть его осквернённым… было хуже, чем выстрел в искру .       — Здесь… не осталось ничего, — тихо произнёс он, и в голосе его прозвучало то, чего Блэйк ещё никогда не слышала — почти траур.       Девушка подняла на него глаза, и в этот миг поняла: то, что они видят, бьёт по нему не меньше, чем по ней. Тишина была настолько густой, что любой звук отдавался эхом. Шаг Блэйк по изломанному полу казался громче, чем должен. Нокаут шёл рядом, его взгляд скользил по израненным стенам, и всё внутри него противилось этому зрелищу.       Они углубились в зал. Там, где раньше возвышалась консоль моста, теперь лежала груда искорёженного металла. Кабели, словно обрубленные вены, свисали клочьями. Мониторы с трещинами и потёками оплавленного пластика смотрели на них мёртвым глазом. Но среди хаоса всё же угадывались очертания знакомого — панель управления, или то, что от неё осталось.       Нокаут подошёл ближе. Его шаги отзывались гулом в опустевшем сердце базы. Он медленно опустился на одно колено перед изуродованной консолью, протянул руку и осторожно коснулся корпуса, будто боялся раздавить то, что ещё оставалось. Металл под пальцами был холодный, шероховатый, с острыми краями.       — Здесь… — выдохнул он, будто сам себе. — Здесь нас… утянуло.       Он прикрыл оптику, и в памяти вспыхнуло: гул активирующегося моста, всполохи энергии, яркая вспышка — и перемещение сюда. В их мире — всё ещё работало, всё ещё жило, а здесь — только пепел.       Блэйк остановилась рядом. Склонилась к развалинам, провела ладонью по потрескавшейся поверхности, и пальцы её дрогнули.       — Ничего не осталось… — прошептала Харпер.       На секунду ей показалось, что где-то глубоко внутри панели мелькнуло слабое свечение — настолько призрачное, что можно было принять за игру воображения. Нокаут тоже заметил. Его линзы вспыхнули ярче, он резко подался вперёд, осматривая изломанные детали.       — Остатки энергона… — произнёс он глухо. — Крошечный след. Как будто кто-то пытался перезапустить систему, или её останки.       Блэйк сжала руки в кулаки. Мысль, что здесь, возможно, кто-то боролся, кто-то пытался воскресить этот мост — и не смог сжала горло.       Нокаут поднялся. Его силуэт встал на фоне разрушенной консоли, и это зрелище резало больнее, чем сама руина. В их мире он стоял рядом с рабочей, живой панелью — и тогда в его груди впервые мелькнула надежда на то, что он может быть частью чего-то большего.       Здесь же — всё было наоборот: пустота, смерть, поражение.       — Ты видишь, Блэйк? — голос дрогнул, хотя он пытался держать холодную твёрдость. — Даже символы их надежды здесь растоптаны. Автоботы… здесь нет никого.       Но в этой твёрдости чувствовалась и боль. Кибертронец говорил не только о базе, он говорил о себе. Блэйк посмотрела на него снизу вверх и покачала головой.       В её груди словно что-то оборвалось — остро, будто кто-то разорвал изнутри связки, которые удерживали её вместе. Горло перехватило, и каждый вдох резал, как нож.       — Нет… нет… нет… нет… — губы сами выдавали эти слова, пустые и отчаянные, как заклинание против мрака. Голос дрожал, срывался на шёпот, потом на вскрик, будто тело не знало, как ещё справиться с этим. Колени предательски подгибались, мир вокруг качнулся.       Перед глазами не было Нокаута, не было спасения. Была только зияющая пустота коридоров, из которых вытекла жизнь. Тьма расползалась, забирая каждый угол, каждую щель, и этот зал — когда-то сердце надежды — теперь дышал холодом усыпальницы. Мысли рвали её изнутри, обрывались и возвращались с новой болью:       «Оптимус… Рэтчет… Бамблби… Арси… Джек, Мико, Раф… Они… они все… здесь их нет… здесь никогда больше их не будет…»       И тишина — вязкая, глухая, чужая словно ловила её слова, растягивала их, возвращала эхом, издеваясь. Слёзы обожгли глаза, но она яростно моргнула, стиснула зубы, не позволяя им упасть. И всё же тело предавало её: дыхание рвалось наружу судорожными всхлипами, пальцы дрожали, вцепившись в волосы, словно пытались вырвать эту реальность из головы.       — Нет… — хрип, срывающийся на крик. — Нет, я не верю… я не могу поверить.       Голос стал истерическим, разрезающим тишину так, что даже стены будто дрогнули.       — Они не могли исчезнуть! — уже почти кричала, слёзы срывались с ресниц. — Они не могли проиграть!       Нокаут обернулся к девушке. Его взгляд был напряжённым, линзы сузились, и за этим холодным светом скрывался собственный страх — глубокий, но тщательно зажимаемый внутри. В глазах Блэйк он увидел своё отражение: ту же бездну. Но если он сжимал её, прятал, то у неё она вырывалась наружу, хлестала и рвала.       Мир под ногами обрушивался слоями, человека трясло, дыхание срывалось на кашель и хрип, но ужас был не только в руинах вокруг. В голове вспыхнуло ещё более жуткое воспоминание: та другая она — в теле Брейкдауна. Без воли. Служанка тирана, часть омерзительного кошмара.       — Как… как я из этого мира могла быть с ним?! Подчинятся такому как он?! — её голос прорезал тишину, болезненный, надломленный. — Как я могла стать его рабом? В теле друга… которого ты потерял!       Тело предательски тряслось. Она закрыла лицо ладонями, словно это могло отгородить от зловонного мрака, но темнота была и здесь, и за веками, и в сердце. Нокаут смотрел. И не знал, куда спрятать себя. Корпус напрягся так, что металл звенел в сочленениях. Он хотел шагнуть ближе, удержать её, но что мог сказать? Какой смысл в словах, когда сам, увидев Алого, понял — да, это он. Его отражение, его грязная, искривлённая тьма. И если для него это был ледяной шрам внутри, то для неё — огненная рана, разрывающая её на части.       И в этой тьме их обоих накрыло ощущение: будто они стоят не в зале, а в чьём-то кошмаре, из которого выхода нет.       Пол под их ногами отозвался глухим скрежетом — будто вглуби скалы что-то треснуло, осыпалось. Нокаут резко вскинул голову: эхо уходило по тоннелям, множилось, превращаясь в дрожь.       — Это… конструкция, — сказал он негромко, но его голос прозвучал натянуто. Даже он сам слышал, что звучит неуверенно.       Они двинулись медленно, каждый шаг отдавался по пустым коридорам, будто где-то в темноте кто-то откликался им. Света почти не было, только редкие искры от поломанных кабелей, как разорванные вены, всё ещё пульсирующие остатками энергии. И вот — они вышли в боковой отсек, примыкающий к залу с консолью. Когда-то это была лаборатория медика автоботов.       Нокаут замер.       На металлическом полу, прислонившись к разбитой панели, сидела неподвижная фигура. Красно-белая броня, рассечённая, покрытая нагаром. Впадины вместо глаз давно потухшей оптики. Ладонь всё ещё тянулась к клавиатуре — но пальцы застынули на полпути, так и не дотянувшись.       Рэтчет.       Тот самый Рэтчет, которого Блэйк знала — её наставник, тот, кто ругался, учил, ворчал, но всегда помогал. Тот, с кем у Нокаута были бесконечные пикировки, кто был для него зеркалом и противником, единственным, кого он уважал на своём поле.       Теперь — лишь груда мёртвого металла.       Сердце Блэйк словно перестало биться. Она шагнула ближе, рот её приоткрылся, но слова застряли. В горле стоял ком, дыхание превратилось в сухой кашель, слёзы сами выступили на глазах.       — Н… нет… — выдохнула она глухо. — Нет, это… это не он… не может быть он…       Но это был он. Даже в тишине, даже в полумраке — не спутать.       Нокаут стоял, как парализованный. Его оптика чуть дрожала, губы скривились в гримасе, которую он пытался сдержать, но не мог. У него не было слов. Только мысль, от которой становилось невыносимо: Надежда умерла вместе с автоботами.       На полу, у ног Рэтчета, растеклось тёмное пятно застывшего энергона, давно потерявшего сияние. Когда-то оно было ярко-голубым, чистым, почти живым. Теперь — мёртвый холодный камень, трещины которого напоминали разветвлённые сосуды, пересохшие навсегда.       Воздух здесь был густым, тяжёлым, пах железом, гарью и чем-то чужим. Блэйк не выдержала — сорвалась на крик:       — НЕТ!!! — её голос взорвал пустоту, эхом ударил по мёртвым стенам. Девушка упала на колени рядом, ладонями сжимая штаны на ногах, ну а дрожащим голосом умоляя его проснуться.       Тишина давила.       «Если пал он… значит, пал каждый. Значит, у этого мира нет надежды».       Это понимание впивалось глубже любого клинка.       Блэйк сотрясалась от рыданий, подползла ближе и уткнувшись в холодную броню Рэтчета, словно в последний раз находя в ней поддержку.       — Как… — она задыхалась, её плечи вздрагивали. — Как я могла предать их в этой вселенной? Служить такому… палачу… когда их убивали, — голос сорвался, превратился в шёпот. — Когда они все погибли…       Нокаут отвернулся. Оптика его сверкнула красным — не от ярости, а от боли.       — В этом мире, — сказал он медленно, будто сам себе, — мы все были обречены.       Но их горечь потревожили живые звуки. Металлическая пустота зала дрожала от шагов. Они были тяжёлые, гулкие, и с каждым приближением казалось, что сама скала вздрагивает, как живое существо. Искры кабелей вспыхивали и гасли, словно молнии в ночи, вырывая из тьмы очертания фигуры.       Сначала — силуэт. Огромный, угрожающий, потом холодное сияние оптики, как два клинка, прорезающих мрак и, наконец звенящий, режущий слух звук: мечи, которые он нёс с собой, царапнули друг о друга, отбрасывая хищные блики.       Уилджек.       Его корпус был изранен, вся броня в трещинах и сколах, но он всё равно излучал ту самую непреклонную ярость воина, которому нечего терять. Он шагал так, будто каждый удар ногой обещал смерть.       — Стоять! — голос автобота расколол пустоту, тяжёлый, как удар. В нём не было сомнений: только ярость и готовность убивать. Оптика сузилась, превратилась в острые, холодные щели прицелов. — Стражники Алого? Решили наведаться сюда?       Нокаут застыл. Его руки взлетели вверх, ладони раскрыты, демонстрируя пустоту — жест покорности, но глаза его метались, понимая, что любое движение может стать последним. Блэйк вжалась в его ногу, как в единственную опору. Дыхание сорвалось на рваный хрип.       Уилджек шагнул ближе… и замер.       Его взгляд впился в Нокаута. Долго. Слишком долго. Он изучал каждую грань, каждую линию корпуса, словно проверяя — не игра ли это зрения, не обман ли. И чем дольше он смотрел, тем сильнее дрожала рука, сжимавшая меч.       Он узнал и это знание било в голову, как яд. Оружие дрогнуло, клинки скрежетнули друг о друга.       — …Какого чёрта?.. — слова вырвались сами, глухо, почти сдавленно. — Ты… не он.       Голос изменился, потерял стальной резонанс. Теперь он был хриплым, почти надломленным.       — Не может быть… — тише, почти шёпотом, как бред во сне. Оптика его вспыхнула ярче, расширилась. Он качнул головой, будто пытался стряхнуть видение. — Он никогда не выглядел так… уже много лет.       Блэйк не выдержала, пальцы дрожали, но она решилась шагнуть вперёд.       — Уилджек… — голос девушки сорвался, но в нём был мольбы больше, чем силы. — Это я, посмотри. Ты знает кто я?       Разрушитель резко перевёл взгляд на человека и тут его корпус будто парализовало. Мгновение — отшатнулся, опустив меч на долю секунды. В оптике — не гнев. Ужас.       — …Ты… — дыхание дрогнуло. — Нет. Ты не можешь быть здесь. Ты должна быть… — он запнулся, глотая слова, будто они сами обжигали изнутри.       Молчание. Долгое, убийственное. Его пальцы скрежетали о рукоять меча, сжимая так, что металл стонал. Алгоритмы кричали «убей!», но память, сердце — всё, что осталось живого в нём, не давало ударить.       — Что за… Что за демоны играют со мной?       Металлический скрежет мечей стих, но тишина не принесла облегчения — она давила сильнее, чем любое оружие. Уилджек стоял, как изваяние, тяжело дыша. В его взгляде металось всё сразу: ярость, сомнение, воспоминания, от которых он не мог избавиться, даже если бы захотел.       Он видел Нокаута. Того, каким он был до того, как этот мир проглотила война. До того, как его цвет и имя стали синонимами страха. Оптика Уилджека сузилась, искры проскочили по его лезвиям. Его голос срывался на хрип, будто каждое слово давалось сквозь боль:       — Ты… должен быть чудовищем. Ты стал им, я видел, что ты сделал… Я видел, кем ты стал!       Автобот рванул вперёд, но в последний миг замер. Меч почти коснулся груди Нокаута, и металлический звон эхом ушёл по мёртвой базе. Красный не двинулся, смотрел прямо, не отводя взгляда — и в этих красных линзах не было той ярости, той холодной пустоты, которая принадлежала Алому Палачу. Там было что-то живое. Сломанное, испуганное — но живое.       — …Нет, — глухо выдохнул Уилджек, отступая на шаг. — Ты не Алый Палач.       — …Что за иллюзия? Я схожу с ума?!       — Нет… — её голос срывался, но каждое слово было выстраданным. — Это не иллюзия. Мы… мы из параллельного мира. Хоть это звучит безумно, но это правда. Мы попали сюда из-за ошибки земного моста… и только что сбежали из цитадели Алого Палача. Мы не знали, куда идти… и искали убежище здесь…       Харпер замолчала, переводя дыхание, но вдруг взгляд её упал на мёртвого Рэтчета. Колени подкосились, плечи дрогнули. Её пальцы потянулись вперёд, но зависли в воздухе, не смея коснуться.       — Но… — прошептала, и голос надломился, словно сама душа рвалась из груди. — Здесь… он… — не сумев договорить, слова захлебнулись в рыдании. Ладони закрыли лицо, и вся её хрупкая фигура затряслась от сдерживаемого ужаса и горя.       Эти рыдания заполнили зал сильнее любого эха. Такие живые, честные, разрушающие.       Уилджек смотрел на девушку, и что-то внутри него ломалось. В его памяти — другая Блэйк, искажённый смех, пустые глаза, послушание Палачу. Но перед ним стояла живая версия: её боль нельзя было подделать, её отчаяние нельзя было выдумать. Ни одна иллюзия не могла бы так разрушать сердце. Мечи дрогнули в его руках. Он опустил их, металл ударился о пол с глухим звоном.       — …Чёрт, — выдохнул он хрипло, почти сдавленно, корпус качнулся, будто Врекер потерял равновесие. — Это… это не обман.        Уилджек тяжело выдохнул, убирая мечи в крепления. Металл скрежетнул, когда лезвия вошли в гнёзда, и в зале воцарилась тишина, от которой гулко отзывалось сердце. Он сделал шаг вперёд и чуть пригнулся, протянув ладони — осторожно, как будто боялся сломать что-то хрупкое.              — Давай сюда, малышка, Ты еле держишься на ногах…       Но стоило его пальцам приблизиться к Блэйк, как Нокаут рванулся вперёд. Его корпус заслонил её от стоящего перед ней меха. Оптика горела тревогой, почти паникой.       — Не смей! — голос красного сорвался, и в нём была вся ярость и страх, которых он не показывал даже перед Палачом. Его руки дрожали, но в каждом движении была решимость: он скорее сломает всё вокруг, чем отдаст её в чужие руки.       — Тише, десептикон, — холодно процедил Уилджек, но голос дрогнул от усталости. — С чего такая преданность, а? Боишься, что я причиню ей вред?.. Автобот не успел договорить.       — Я не Десептикон! — взорвался Нокаут, и его крик ударил по залу, как разряд, искажённый визг металла, а грудная пластина дрожала от сдерживаемого яростного толчка. В глазах мелькнуло то, что невозможно было сыграть — боль, отчаяние, вина.       — Я больше не с ними! Я оставил это позади и выбрал другой путь!       Тишина дрогнула, будто сама база затаила дыхание. Блэйк, стоявшая между ними, подняла голову.       — Нокаут, стой! — голос напарницы разрезал воздух, дрожащий, но твёрдый. Она резко шагнула вперёд, вставая между ними, подняв руки, словно могла сама остановить корпус транспормера. — Он не причинит мне вреда. Это же Уилджек. Блэйк слабо улыбнулась, почти сквозь слёзы, и обернулась к гиганту напротив.       — Я так рада видеть тебя… — прошептала девушка и, подняв руки, сама коснулась его протянутой ладони. Шагнув ближе, позволила ему аккуратно поднять её. Маленькая фигура легко устроилась в ладони Разрушителя, и на миг показалось, что она снова в том мире, где всё ещё было надежды.       Уилджек смотрел на неё, и его оптика слегка дрожала, то ли от напряжения, то ли от сдерживаемых эмоций. Взгляд скользнул на Нокаута, и угол его рта дёрнулся в кривой усмешке:       — Такое впечатление, что вы прибыли из какой-то уж слишком радужной вселенной… Раз там десептиконы становятся автоботами.       Грубый голос, но под ним звучала горечь. Слова ударили Нокаута, но он лишь молча опустил голову. Взгляд Уилджека упал на неподвижное тело Рэтчета. Оптика чуть погасла, пальцы сжались сильнее, так что Блэйк почувствовала дрожь металла. Боль полоснула его изнутри, и на миг он не мог вымолвить ни слова.       — Здесь не место для разговоров. Пойдёмте, я отведу вас в своё убежище.       Эхо его голоса разнеслось по мёртвым стенам, будто сама база согласилась с ним: здесь, среди руин и теней, было слишком много призраков.