Anomaly

      Они не остались на улице. Слишком многое тянуло на себя внимание: руины, тени, оружие в руках людей. Потому Бамблби и Раф повели их прочь — всё дальше от мёртвого города, где каждый звук эхом разносился по пустым улицам. Дорога вела через заросшие дороги и обвалившиеся строения, пока, наконец, они не добрались до укрытия.       Это был старый военный ангар — исполинское чрево из ржавого железа. Когда-то здесь бурлила жизнь: грохотали двигатели, звучали команды, готовилась техника к вылетам. Теперь же его стены, обугленные и изъеденные временем, служили последним прибежищем для тех, кто не сдавался. Толстые створки отрезали их от неба, гулкое пространство внутри дышало памятью о войне, а редкие лампы под потолком лишь тускло оживляли тени, не в силах развеять их окончательно.              И там начались долгие разговоры. Разговоры с тяжёлым дыханием, с удивлением, неверием, со слезами, которые никто не стыдился. Блейк рассказывала, как всё было: о том, как они оказались в этом мире, каков он — их мир, из которого они пришли. Девушка говорила о том, что всё ещё не понимает, как это возможно, и сама до конца не верит, что стоит здесь, рядом с ними.       Раф слушал, не перебивая, глаза за линзами очков горели вниманием и болью, а потом заговорил и он сам — его слова были тяжёлыми, словно камни. Он рассказывал о том, во что превратился их мир: о выжженных городах, о людях, которые больше не поднимают оружия ради битвы, а только ради выживания. Они не идут войной на Алого Палача — слишком страшно, слишком безнадёжно. Теперь всё, что им остаётся, — спасать тех, кого ещё можно вытащить из-под его власти. Тайно, осторожно, шаг за шагом, чтобы не сгореть самим.       Блейк поделилась тем, что они встретили Уилджека. Это имя вызвало настоящий шок, ведь Раф и Бамблби не верили, что он ещё жив, не знали, что всё ещё где-то бродит по этим землям. Для них его существование давно стало мифом, чем-то из прошлого... как в почем и все остальное.       Как оказалось, Рафаэль за эти десятилетия стал одним из тех, кто знал о кибертронской жизни больше, чем любой другой человек. Он понимал язык, не идеально, но для уравнений достаточно, он научился разбираться в их системах и ранах. Когда-то Рэтчет был для него учителем, а теперь, в отсутствие медика, именно Раф заменял его, насколько это было возможно. Мужчина чинил, перерабатывал, лечил — помогал Бамблби, помогал людям, помогал остаткам сопротивления держаться хоть как-то на плаву. Это стало его миссией: сберечь хотя бы тех, кого ещё можно было спасти.       Рассказал, как всё началось. Когда ему было всего двенадцать, десептиконы с помощью Омега-ключа захватили Землю. Джаспер оказался первой точкой их удара — маленький городок, который когда-то был домом, превратился в бастион чужой власти. Там воздвигли Даркмаунт, тёмную цитадель, а позже, уже после войны, именно здесь обосновался Алый Палач, выстроив собственную крепость поверх старой.       Сначала в бой пошли те, кто был постарше. Джек и Мико не отступили — они сразу же включились в сопротивление. А он, самый младший, оставался в тени, учился, впитывал, пока остальные рвались в бой. Но годы шли, они взрослели слишком быстро: подростки превращались в командиров, дети — в солдат. Когда им стукнуло чуть больше, они уже сами возглавляли отряды, сражались рядом с армиями, шаг за шагом, до тех пор, пока сопротивление ещё держалось.       Это уже была не жизнь среди автоботов — это была война. Настоящая, жестокая, беспощадная. Люди пытались бороться за свою планету, но сил не хватало. Они воевали десятки долгих лет. Не войной в открытую — ту они проиграли почти сразу, но цеплялись, выживали, собирали разрозненные отряды, поднимали тех, кто ещё был готов держать оружие. Они пытались, пока могли, но силы уходили, и с каждым годом становилось всё яснее: им не выстоять.       Один за другим падали те, кто когда-то держал линию обороны. Балкхэд — убитый. Ультрамагнус — пал. Смоукскрин — тоже. Оставались единицы, но и они долго не продержались. Даже автоботов не хватало, чтобы остановить нескончаемый поток врагов. Люди умирали. Десептиконы шаг за шагом вгрызались в города и у выживших не было надежды, не было мощи, чтобы им противостоять. Всё рушилось.       С каждым словом Рафа, с каждой деталью этой страшной хроники Блэйк и Нокаут чувствовали, как внутри крепнет одно-единственное понимание. Это не просто чужой мир, не просто чья-то трагедия. Это отражение того, чем может стать их собственная реальность. Будущее, которое лежит всего в одном шаге от них. Мир, где автоботы мертвы, люди разбиты, а над руинами возвышается Алый Палач. И теперь они знали: нельзя допустить, чтобы это повторилось. Они должны вернуться. Вернуться любой ценой и сделать так, чтобы Алый Палач никогда не вышел из тени этой параллели, чтобы он не прорвался в их мир, чтобы он не изуродовал их реальность так же, как изуродовал эту.       Впервые за долгое время они ощутили не только страх и потерю, но и цель. Победа должна быть их. Потому что теперь они знали, какой ценой стоит поражение.

      

***

      Ночь в укрытии дышала слишком тяжело.       За стенами, сложенными из обгоревших плит и кусков арматуры, спали повстанцы — или хотя бы пытались. Время от времени в темноте звенела короткая перебранка часовых, скрежет металла или кашель — и снова всё тонула в гулкой тишине.       Блэйк лежала на заднем сиденье, не раздеваясь, сжавшись в клубок. Сколько она ни старалась закрыть глаза, веки горели, а перед мысленным взором вставали то лица людей, узнавших её имя, то выжженное лицо города, то фигура Алого Палача. Сердце всё ещё колотилось так, будто она только что вырвалась из погони.       — Ты не спишь, — тихо констатировал Нокаут. Его голос, низкий и чуть глухой в режиме машины, прорезал тишину, как дрожь.       — Пытаюсь, — шепнула она, не открывая глаз. — Но у меня в голове слишком шумно.       Ответа не было, только тихое жужжание систем. Харпер знала: он тоже не отдыхал. Даже в форме машины его напряжение чувствовалось — в каждом едва заметном вибрационном отклике, в том, как металл словно дышал рядом.       — Думаешь, мы вообще сможем вернуться? — её голос сорвался тише, чем хотелось. — Это… возможно?       Пауза повисла длинная, Нокаут будто взвешивал слова.              — Раньше, — наконец произнёс он, — я бы сказал, что всё это лишь область научных догадок. Фантастика для тех, кто любит гипотезы. Я читал, размышлял… Но увидеть — никогда. — замолчал, затем глухо добавил: — И всё же то, что сказал мне Алый Палач в своей лаборатории… кажется, не лишено логики.       — Что он сказал?       — Если аномалия пробила наш путь сюда, — Нокаут говорил медленно, почти с нажимом, будто сам боялся собственных мыслей, — то обратным ключом станет тот же самый космический мост, попасть в его энергопоток, и нас выбросит обратно, как лишний элемент, как ошибку в системе.       Её сердце кольнуло надеждой, но в ту же секунду — отчаянием.              — Но этот мост в цитадели… А вся цитадель под контролем Алого Палача.       — Да, — сухо подтвердил бот. — И весь этот мир вместе с ней.       Тишина снова сжала их. Снаружи скрипнула дверь, кто-то переставил ящик, потом всё стихло. Блэйк обняла себя руками, уткнувшись лбом в колени.       — То есть… нам придётся идти прямо в его логово.       Нокаут не ответил сразу. Лишь через миг, глухо, с мрачной иронией сказал:       — А когда у нас бывало иначе?       — Знаешь… — тихо начала Блэйк, сворачиваясь на сиденье и пряча подбородок в ладонях. — Мне страшно уснуть. Каждый раз, как закрываю глаза, вижу его, будто следит...       В голосе дрогнула тень рыдания. Нокаут молчал, только глубоко загудели системы, словно внутри его что-то резко сжалось.              — Неужели… — она замялась, но всё же выдохнула, почти шёпотом: — Неужели когда ты был десептиконом, у тебя были такие же мрачные амбиции? Ведь Алый Палач — это… ты.       Эти слова ударили тише пули. Внутри машины на миг всё стихло, даже привычное жужжание систем оборвалось, и наступила такая тишина, что Блэйк услышала собственное сердцебиение. Нокаут заговорил не сразу, голос, когда он прорезал тьму, был странно глухим, будто исходил не от металла, а из самой глубины его сущности:       — Когда-то… да. Я хотел славы, хотел, чтобы имя Нокаута сияло ярче всех, чтобы моя работа говорила за меня, чтобы автоботы склонялись перед моими достижениями, а десептиконы завидовали. — бывший десептикон замолчал, и в паузе было что-то страшное. — Но никогда… никогда я не мечтал о таком кошмаре.        — Да, — повторил Нокаут, и в его голосе зазвенела сталь, будто он сам пытался убедить себя. — Я мог стать им. Когда Брейкдауна не стало, весь мир вокруг… рухнул. Я остался один, в пустоте. Знаешь, такие моменты ломают. Можно шагнуть куда угодно — и чаще всего не туда, куда нужно.       Опять замолчал, будто подбирал слова, и продолжил уже тише, с каким-то странным надломом:       — Если бы тогда рядом никого не оказалось… если бы не ты... быть может, я и сам пошёл бы этим путём. Потому что боль и ярость — самый лёгкий топливный коктейль для чудовища.       Блэйк подняла голову, не ожидала услышать это от него.              — Но именно то, что ты увидела меня — не как оружие, не как врага, а как… кого-то большего… — Нокаут выдохнул, и в его голосе впервые за всё время звучала неуверенность. — Это удержало меня, ты поддержала меня, когда я сам не знал, кто я есть. Ты дала мне почву под ногами.       Почти шепотом добавил:       — Поэтому я никогда не стану Алым Палачом. Пока ты рядом — никогда.       Тишина в укрытии снова стала почти осязаемой, но теперь она была другой, не давящей, а наполненной странным, хрупким теплом, которое невозможно было выразить словами. Блэйк прижалась к холодному сиденью, впервые за ночь позволив себе закрыть глаза. Страх не ушёл до конца, но где-то под ним теплилась крохотная уверенность: они ещё могут выбраться, потому что единственное, что у них осталось, — это они сами, рядом.       Сон пришёл внезапно. Не как отдых — как капкан. Сначала это был Джаспер. Солнечный, жаркий, будто лето остановилось в полдень. На улицах смех, знакомые голоса, дядя Майкл машет ей рукой, а рядом — Джек, Мико, Раф. Все живы. Даже Нокаут стоит в блеске красного лака, ухмыляется, как всегда. Мир дышит, как раньше, — лёгкий, настоящий.       Но чем дальше она идёт по этому сну, тем больше он трескается. Солнце становится тусклым, словно закопченным, смех превращается в эхо, лица — в тени. Люди растворяются в пепле, здания крошатся в прах, мир плавится, как картон в огне. И вот среди тьмы остаётся один силуэт. Высокий, хищный, и слишком знакомый. Алый Палач.       Его корпус мерцает багровым отблеском, линии искажаются, как в кошмарном зеркале. В глазах — пустота, в которой не отражается ничего человеческого. Он смотрит прямо на неё.       — Блейк… — голос звучит, будто скрежет металла по костям. — Ты ведь знаешь, что я и есть твой Нокаут.       Она хочет закричать, но губы не слушаются. Страх сжимает горло. И шаги его ближе, каждый удар по земле гремит, как колокол. Девушка пятится назад, но под ногами — обломки, руины, пустота. Убежать некуда. И в какой-то момент она видит рядом красный отблеск — её Нокаут, настоящий, его фигура словно встаёт между ней и чудовищем, но стоит моргнуть и он растворяется, оставляя Харпер одну.       Палач протягивает руку. Металл пальцев блестит, как ножи и голос, глухой и чужой, звучит прямо у неё в голове: — Я отниму у тебя всё, что тебе дорого.       И тогда когтистая ладонь коснулась её горла. Сначала — лёгкий холод, словно кто-то провёл по коже лезвием, едва касаясь, но холод этот не был живым, он тянул в себя тепло, словно металл хотел забрать её дыхание. Пальцы сомкнулись. Медленно, без спешки, как будто проверяли, насколько она слаба.       Блэйк ощутила, как под кожей вздрогнула каждая жила, как мышцы шеи сами напряглись, тщетно сопротивляясь. Давление росло. Её вдох сбился. Воздух вдруг стал вязким, будто пропитанный пеплом. Лёгкие судорожно рванулись за новой порцией, но горло уже было зажато. Первый панический спазм пронзил тело, сердце забилось с такой силой, что гул в ушах заглушил всё вокруг.              Девушка попыталась поднять руки — отбросить его, ухватиться за запястье, но пальцы не слушались. Веки налились тяжестью, мир сжимался в тонкую красную щель. Каждая секунда казалась вечностью: металл врезался в кожу всё глубже, дыхание ломалось, хрип становился отчаяннее. Глаза Алого Палача были совсем близко. Пустые, чёрные, с тонкими всполохами красного, как угли, что никогда не потухнут. В них не было ярости, не было удовольствия — лишь холодная неизбежность, как у палача, выполняющего приговор.       Гул в ушах нарастал, становился сплошным, режущим звоном. Красные глаза — всё ближе, ближе, когти впивались под кожу, лёгкие сжались, рвя последний судорожный вдох, и мир оборвался — в один миг.       Блэйк рванулась, распахнув глаза.       Она выдохнула с хрипом, будто вынырнула из ледяной бездны. В груди пылало, горло саднило, а сердце колотилось так, что казалось, оно пробьёт рёбра изнутри. Мир качнулся — слишком реальный, слишком резкий после кошмара. Салон окутывала тишина. Никаких когтей или горящих глаз. Только мягкое гудение систем Нокаута — ровное, размеренное, будто чужое дыхание где-то в темноте.       Его корпус неподвижно дремал вокруг неё, замыкая пространство металлическим коконом, и именно это спокойствие резало сильнее всего: сон казался правдой, слишком живой, чтобы быть просто игрой разума. Харпер подняла руку и прижала ладонь к горлу. Под пальцами — влажная кожа, горячая от пота. Пульс бился в бешеном ритме, будто внутри всё ещё стоял тот звон, тот хват холодных пальцев. И от этого прикосновения — такого настоящего — страшнее стало ещё больше: где заканчивался кошмар и начиналась реальность?       Блэйк ещё пыталась унять дыхание, когда вдруг тихо дрогнул металл.       — У тебя… кошмар, — Голос был неровный, чуть сдавленный, словно и сам он чувствовал её паническое дыхание сквозь датчики. — Я чувствовал, как ты металась во сне.       Блэйк с трудом сглотнула и, не отвечая, уткнулась лбом в сиденье. Металл под ней чуть вздрогнул как от глубокого вздоха, будто Нокаут сам нервничал.              — Он… — голос сорвался, пришлось сделать паузу.       — Палач, — констатация, будто диагноз.       Девушка кивнула, не поднимая взгляда.       — Но это был сон, Блэйк. — Голос Нокаута стал твёрже, с нажимом, в котором чувствовалась непривычная забота. — Всего лишь сон и если я хоть на что-то гожусь… я не позволю ему даже прикоснуться к тебе в реальности.       Бывший десептиконский медик не был мастером утешений, никогда им не был. Все его слова обычно звучали слишком резкими, слишком отточенными, словно скальпель, а не бальзам. Но сейчас, в тишине укрытия, он всё же попытался. Чувствовал её дрожь через каждую вибрацию корпуса, через каждый сбившийся вдох, чувствовал, и вместе с тем внутри поднималась волна чуждого, неприятного напряжения, потому что кибертронец знал, кого Блэйк видела во сне. Знал, что не зря её пальцы всё ещё держатся за горло.       Алый Палач.              Тот, чьё имя стало проклятьем. Тот, кто пугал даже его. Столкнуться лицом к лицу с чудовищем, которое носило его собственное лицо… Не было ничего хуже. Это как увидеть отражение в зеркале, которое решило жить своей жизнью — более тёмной, жестокой и безжалостной. Он понимал, что если для неё Палач — кошмар, то для него самого это ещё страшнее. Потому что это было напоминание: каким он мог бы стать.

***

      Утро пришло не светом, а тяжестью. Небо за проломами оставалось свинцовым, без солнца и тепла — серый пепел медленно оседал, будто сам воздух разлагался на пыль. В руинах Джаспера не пели птицы, не звучал человеческий шум — только ветер, просачивающийся сквозь дыры и трещины, да редкое эхо далёких механизмов. Всё казалось застывшим, выжженным, лишённым будущего.       Блэйк открыла глаза, но не почувствовала облегчения: ночь не принесла сна, только тяжёлое забытьё, в котором то и дело возвращались когти, красные глаза и ледяное давление на горле. Она села медленно, уткнувшись ладонями в лицо, и ощутила липкость пота, холодную даже в этом удушливом воздухе.       Где-то глубоко внутри слышался ровный, низкий гул — как сердечный ритм. Иногда он менялся: то ускорялся, то стихал, словно Нокаут тоже не спал, а просто молча следил за миром снаружи. От этого ей становилось и спокойнее, и страшнее.       Спокойнее — потому что даже в этом мёртвом городе она находилась в буквальном смысле под защитой металического тела.       Страшнее — потому что сон не отпускал. Её горло ещё помнило давление чужих когтей, и каждый раз, когда гул систем усиливался, ей чудилось, будто это дыхание чудовища, готового задушить её снова.       Когда боковая дверь со скрипом приоткрылась, воздух дрогнул — словно невидимая тень Нокаута прошла по залу. Внутрь ворвался запах пепла и холодного утра, резкий, обжигающий, как воспоминание.       На пороге стоял Раф. Время наложило на него свой неизбежный отпечаток: сутулые плечи, седые пряди, морщины, прорезавшие лицо, будто карта прожитых лет. Но глаза… глаза оставались прежними. В них сверкал трезвый свет, острый, живой, как когда-то у мальчишки, чьё сердце не боялось верить в чудо.       Замок тихо щёлкнул, и дверца раскрылась, словно нехотя, выпуская её наружу. Блэйк выскользнула из нутра Нокаута, где ещё теплился уютный полумрак, и оказалась в холоде, от которого дыхание резало горло. Бетон под подошвами был ледяным, словно впитал десятки лет забвения.       Первым ударил запах — терпкая смесь ржавчины, гари и старой пыли. Казалось, само время здесь застыло, начало разлагаться и теперь источало этот горький привкус забвения. Ангар встретил её не пустотой, а тяжёлым гулом тишины. Шаги отдавался под сводами гулким эхом, будто в темноте скрывались тени, повторяющие её движения и всё же в этом было что-то пугающе чужое: казалось, стоит ей остановиться — и эхо продолжит шаги без неё, живя собственной жизнью.       Перекрытия уходили высоко вверх, растворяясь в густом полумраке. Сквозь прорехи в крыше пробивался свет — тусклый, серый, лишённый тепла. Он не прогонял мрак, а только размывал его, делая тени длиннее и зыбче, будто стены жили своей, чуждой жизнью. Это было похоже на храм, но не для молитв — для памяти о войне, для тех, кто уже никогда не вернётся.       Ржавые балки торчали, как обнажённые рёбра мёртвого зверя. На полу тускло поблёскивали осколки стекла и гильзы, словно чешуя, оставшаяся от давно прошедших битв. Здесь каждый угол, каждая царапина кричала о прошлом — и в этой мёртвой тишине оно будто дышало ей в лицо.       Блэйк остановилась. Плечи сами собой сжались, руки спрятались глубже в складки куртки, будто ткань могла защитить от этого тяжёлого, чужого пространства. Воздух вокруг казался вязким и настороженным. Он давил, холодил, и в каждом вздохе слышалось нечто большее, чем просто пыль и гарь. Было ощущение, будто сама пустота смотрит на неё — недобрым, тяжёлым взглядом, в котором таились невидимые глаза.       Позади раздался тяжёлый скрежет. Нокаут поднялся во весь рост: металл его корпуса с лязгом разогнулся, и гул от этого движения эхом прокатился по ангару. Его тень вытянулась вдоль пола, распластавшись чёрным пятном и заслонив половину пространства. В тусклом электрическом свете он перестал походить на машину — даже не на союзника. Сейчас он выглядел так, словно сам был частью этого мёртвого места: выточенный из тех же ржавых балок, спаянный с израненными плитами и закованными в коррозию стенами.       И вдруг Блэйк ощутила — она стоит не рядом с другом. Её окружало не укрытие, а склеп, исполинский и безмолвный. Каждая трещина, каждая проржавевшая деталь дышала прошлым, которое не отпускало никого. В этом гулком, тяжёлом молчании ей показалось, что сама история смотрит на них, и от этого взгляда не было спасения.       — Пока вы отдыхали, я думал, — произнёс Раф, и голос его разнёсся под сводами, гулкий, будто чужой. — Думал о том, что с вами произошло и как это исправить.       Блэйк вслушивалась, ощущая, как внутри холодным комом поднимается предчувствие. — С точки зрения механики мостов, — заговорил Раф, поправляя очки, — вам не нужно вводить координаты. Если вы прошли через портал, значит, его матрица уже синхронизировалась с вашей энергоподписью. Такие системы работают по принципу стабилизации точки входа и выхода и, скорее всего, при повторном запуске вас выбросит обратно так же спонтанно, как затянуло сюда.       Он сделал паузу, и в его взгляде мелькнуло напряжение.       — Но именно в этом и проблема. Портал уже отметил вас, отреагировал на вас как на часть процесса и теперь вы — не просто гости, а проводники, по сути, ключи между измерениями, а ключи, — он тяжело выдохнул, — открывают двери в обе стороны.       На морщинистом лице его глаза блеснули уставшей, почти маниакальной сосредоточенностью.       — Я видел многое за эти десятилетия, — сказал Раф, понижая голос. — Но подобное… впервые.       Нокаут сдвинулся, корпус его дрогнул, и металлический скрежет отозвался эхом по пустым стенам.       — И к чему ты ведёшь?       Рафаэль медленно поднял голову.       — К тому, что ваш приход может быть не только шансом, но и угрозой.Потому что если граница сломалась один раз… значит, её можно прорвать снова.       — Именно это он и говорил. — Слово «он» прозвучало, как яд. — Алый Палач собирается использовать нас. Нашу аномалию, чтобы открыть путь в наш мир… и дать десептиконам второй шанс.       — Вы сами можете использовать этот разрыв, чтобы вернуться обратно, — сказал Раф, снимая очки и сжимая их в ладони. — Но нужно понимать: после вашего ухода точка останется активной. Единственный способ предотвратить новый прорыв — уничтожить её..       Металл скрипнул, Нокаут откинул голову назад и хмыкнул с горечью:       — Прекрасно. Значит, нам мало того, что нужно ломать голову, как пролезть в эту дыру между мирами, так теперь ещё и придётся думать, как её закрыть за собой.       Трансформер замолчал, будто сам ошеломлён тем, что произнёс.       — А добраться туда… — Блэйк едва выговорила. — Это же самоубийство.       Рафаэль отвёл взгляд, но его губы сжались в тонкую линию.       — Возможно, но другого пути нет.       Нокаут опустил взгляд на девушку , и его голос стал мягче, почти личным:       — Я всегда говорил, что наука любит крайности. Теперь, похоже, мы должны проверить это на собственной шкуре.       — Мы смогли выбраться только потому, что системы цитадели приняли меня за хозяина, для главного компьютера я всё ещё Палач.       — Но это может облегчить нам путь внутрь. Сканеры, охранные протоколы, даже двери — они откроются передо мной. Для цитадели я не враг… пока.       Блэйк обхватила себя руками, чувствуя, как холод ангара пробирается под кожу:       — Но цитадель огромная… Ты хочеш сказать, что нам придётся бродить там, пока мы не наткнёмся на этот мост? Это же самоубийство.       Рафаэль тяжело вздохнул, снял очки, протёр их ладонью и снова надел, будто ему было нужно хоть что-то, чтобы не встречаться с их глазами.       — Мы знаем лишь одно, — сказал он медленно. — Мост находится на верхних уровнях цитадели, но дальше догадок ничего нет. Ни карт, ни схем, ни подтверждений. Никто никогда не возвращался оттуда, чтобы рассказать. Те, кто пытался подняться наверх… оставались там навсегда.       — Тогда нам с Блэйк придётся рискнуть. По-другому выхода нет.       Мужчина стоял, упрямо сцепив руки за спиной, и его голос прозвучал так гулко, что казалось, ангар стал теснее:       — Подъём на верхние уровни — это не просто прогулка, там всё под контролем. Патрули, системы обороны, ловушки. Каждый шаг может оказаться последним, никто, повторяю... никто ещё не добирался так высоко… и не возвращался.       — Но у нас нет другого выхода, — тихо сказала Блэйк, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала сама от себя.       — Верно, — поддержал её Нокаут. Его взгляд блеснул в полумраке. — Хоть это и безумие, для нас это единственный шанс.       Трансформер на миг замолчал, будто вспоминая.       — Алый говорил… что пока мы нужны ему живыми.       В этих словах сквозила чужая логика, мрачная и холодная. Не ради жалости или милости он оставил их в живых — а потому что именно они были частью механизма. Не просто пленники, а сама причина, по которой трещина между мирами оставалась открытой.