Hall of the Fallen

       |What a Wonderful World - 2WEI, Ali Christenhusl|       Зал был пуст. Только гул машин, далёкий, едва слышный, жил в его стенах. Высокие своды утопали в тени, и всё пространство казалось мёртвым, словно сердце, которое перестало биться.       Алый Палач стоял неподвижно, обращённый лицом к гигантскому окну, что занимало половину стены. Оно было сделано из красного стекла — тёмного, словно застывшая кровь. Через него мир казался искажённым: пустоши, заводы, дымящиеся развалины — всё тонули в багряных бликах, будто сама планета горела в вечном пламени.       Он стоял в этом свете, и алое отражение стекла ложилось на его корпус, стирая границы между ним и этим миром. Нельзя было сказать, кто кого создал: он этот мир, или мир его. Под ним простирались бесконечные территории, изуродованные войной. Городские руины, где люди бродили группами, выживая лишь потому, что он позволял им это. Заводы, где гулко работали машины, выкачивая из земли всё живое. Башни-перехватчики, пронзающие серое небо, как шипы короны.       Ни одного проблеска надежды. Ни одной искры сопротивления. Только его воля. Красные линзы Алого горели, отражая багровый свет окна. В этой тишине он был похож на идола — бога, которому поклоняются не из веры, а из страха.       Его голос нарушил мёртвую тишину — низкий, гулкий, будто говорящий не для ушей, а прямо в чрево пространства.       — Смотри, Оптимус, — сказал он тихо, почти доверительно. — Ты сбежал на эту жалкую планету. Ты притащил сюда войну Кибертрона, не десептиконы, не я — ты.       Трансформер сделал шаг вперёд, отражение на красном стекле стало тёмным призраком.       — Ты обрёк её. Ты превратил эту землю в поле битвы, в гниющий осколок чужой войны. Люди страдают из-за тебя, Прайм. Твои… дорогие людишки, которых ты так любил защищать. — голос зазвучал насмешкой. — Вот только мне плевать.       Алый расправил плечи, когтистая ладонь прошла по резной панели, оставляя на ней борозды.       — Эта война… лишь дала мне то, чего я хотел, раскрыла мой потенциал. Она позволила мне стать тем, кем я должен быть. Настоящим хозяином мира. Как думаешь, о великий Прайм? Разве не это судьба?       Он повернулся.       На металлической стене, словно на кощунственном алтаре, возвышалась конструкция из балок, скреплённых цепями. Металл был изъеден ржавчиной и запачкан тёмными подтёками, будто сама сталь плакала кровью. К ней был пригвождён Оптимус Прайм.       Его корпус — некогда величественный, сияющий символ надежды — теперь висел разорванным и осквернённым. Пластины брони обуглились, в местах пробоин зияли пустоты, сквозь которые можно было разглядеть искорёженные кабели, напоминавшие жилы мёртвого титана. Голова бессильно склонена, и там, где когда-то горели глаза, остались лишь два безжизненных колодца.       Балки уходили ввысь, чернея в багровом свете огромного окна. В этом свете фигура Прайма действительно походила на распятого мученика — только не святого, а свергнутого бога, превращённого в жуткую декорацию. Оптимус висел там, как искажённое отражение Христа — не спаситель, а трофей. И теперь он был не больше чем напоминанием. Памятником поражения и талисманом победителя.       Алый Палач подошёл ближе. Его шаги звенели по полу гулко и мерно, как удары молота по гробу. Десептикон остановился у самой подножки этой конструкции, поднял взгляд на мёртвого титана и усмехнулся — сухо, безрадостно, с холодным презрением.       — Молчишь? — его голос, низкий и хриплый, рассыпался эхом по залу. — Как всегда. Всё так же стоишь в своей гордыне, даже будучи мёртвым.       Палач чуть склонил голову, рассматривая каждую деталь изломанного корпуса, словно смакуя картину.       — Но теперь твоя тишина — это моя музыка.       Его глаза вспыхнули, в их красных глубинах отражались обломки света, словно угли ада. Усмешка тронула губы — холодная, безжизненная.              — И знаешь, Прайм… иногда я думаю, что ты всё ещё слышишь меня.       Оптимус Прайм. Тело некогда великого лидера было теперь изуродованным памятником поражению: оплавленные пластины, рваные дыры, в которых всё ещё поблёскивали следы былого света. Голова поникла, линзы глаз потускнели, и тишина, исходившая от него, была громче любого крика.       Десептикон сделал шаг назад, будто любуясь своим трофеем, и продолжил, на этот раз громче, почти с пафосом актёра, играющего перед единственным зрителем:              — В наш мир пришли чужаки из другой вселенной. Моя копия. Словно сама ткань реальности решила подарить мне новую игрушку. Ты понимаешь, Прайм? Я снова получу право наблюдать за твоей гибелью. Не один раз, нет… снова и снова, пока сама идея Оптимуса не превратится в прах.       Его голос упал до шёпота, но этот шёпот был холоднее клинка:       — Два мира. Два Прайма. Две жертвы. И оба склонятся передо мной.       Кибнртронец поднял взгляд к огромному окну. За стеклом багровая заря окрашивала небеса в цвет крови, и Палач, стоя в её свете, казался вырезанным из тьмы. В его неподвижности чувствовалась жуткая бездна: он не был гневным тираном, не был вспыльчивым варваром — он был тишиной после бойни, холодным дыханием вечности, разумом, который видит в чужой боли лишь закономерность.       — Они уже идут, — сказал тихо, как констатацию, а не как предостережение. Усмешка расползлась по его лицу, и в ней не было ни капли жизни. — Они всегда идут ко мне.       Смех разорвал тишину.       Низкий, гулкий, он был похож на скрежет по ржавому металлу, на треск разламывающейся кости. Каждая вибрация отдавалась в сводах зала, в стенах, в самих трофеях, будто отозвался весь мёртвый склеп. Казалось, что смеётся не один Палач — эхо множило его голос до безумия, превращая в хор призраков и чем дольше он длился, тем сильнее становилось ощущение, что само пространство живёт его безумием, и стены дрожат от этого.       И зал отвечал.       Под красным мертвенным светом окна открывался настоящий музей кошмара. На стенах висели изуродованные останки, закреплённые цепями, как будто в вечной муке. Разорванные маски автоботов смотрели пустыми глазницами, в которых отражался тусклый свет.       Разломанные боковые панели Арси были раскинуты в стороны, словно превращённые в крылья, которые тщетно пытались поднять её над землёй. Но холодные цепи держали крепко, прибивая к мраку, лишая самой возможности взлететь. Казалось, сама её форма всё ещё тянулась к свободе, но тяжёлые цепи впивались в металл, приковывая к земле, как падшего ангела, лишённого неба.       Громадная грудная броня Балкхэда, пробитая насквозь, чернела пятнами застывшего металла, похожего на кровь. В дальнем углу тянулся силуэт, от которого веяло особенно мерзкой иронией. Узкие крылья, разодранные пополам. Лицо, застывшее в последней гримасе ужаса. Старскрим. Когда-то коварный, язвительный, жаждущий власти — теперь просто безмолвный трофей.       Между фрагментов металла попадались и другие ужасы. Полусобранные шлемы, словно черепа, в которых всё ещё слышался тихий треск, как дыхание в пустоте. Изуродованные руки, прикованные к стенам, с вывернутыми пальцами, будто они тянулись за спасением и застыли в вечности. Осколки лиц, на которых даже в мёртвом металле читались мука и страх. И в центре — «алтарь». Балки и цепи, вросшие в стену, возвышались, как крест.       Алый Палач стоял перед ним. Красный свет окна делал его фигуру демонической, растягивал тень на весь зал, будто это он сам держал всех этих мертвецов на цепях.       — Видишь, Прайм? — произнёс он, голос его был холоден, как лезвие скальпеля. — Все они здесь. Все те, кого ты не сумел спасти.       И снова — смех. Но теперь тише, глуже, он полз по залу, как яд, вползая в каждый угол, в каждую щель. И казалось, что в этот момент даже мёртвые трофеи пытаются отвернуться от этого звука.       Тяжёлый гул шагов прорезал тишину — к нему приближалась громоздкая фигура. Тело Брейкдауна. Но не то, каким его помнили — это была оболочка, изуродованная и изменённая. Внутри неё жило чужое сердце, жила та, что когда-то носила имя Блэйк Харпер. Она остановилась, склонив голову, как преданный пёс.       Палач медленно повернулся к ней. Его оптика вспыхнула холодным багровым светом, и в ней отражался весь ужас, который он сам сотворил.       — Подойди, — голос был тих, но резал воздух, будто скальпель.       Блэйк-Брейкдаун подчинилась без единого слова. Движения были механическими, но в них чувствовалось жуткое величие той силы, что управляла ею. Палач провёл когтистой рукой по щеке меха, его взгляд скользнул по чудовищному симбиозу человека и трансформера.       — Моё величайшее творение, — сказал он с холодной насмешкой. — Человек внутри воина. Хрупкость и сила, сломанные и соединённые воедино. Ты слышишь это, Прайм? — он снова обернулся к мёртвому титану на кресте. — Вот доказательство того, что я умею создавать лучшее из вашего и нашего мира.       Гигантский корпус Брейкдауна опустился на колени, металлические пальцы коснулись пола. Донёсся слабый человеческий голос:       — Повелитель…       Улыбка его стала хищной.       — Смотри на неё. Отвратительная как человек, прекрасная как моя марионетка. Она — твоя победа, Прайм, но извратилась в мою.       Тиран стоял среди трофеев, в зале, где стены дышали смертью, и смотрел на двоих — своих «призраков». Они были для него отражением прошлого, которое он сам же выжег до основания. Блэйк. Когда-то она была человеком, глупо мечтавшим о том, что в нём ещё есть что-то светлое. Она тянула к нему руки, верила, что можно шагнуть в сторону автоботов, что в нём есть выбор, но выбор давно сделан. Вместо надежды — остались лишь холодные уравнения, расчёты и кровь.       И Брейкдаун. Его тень, его имя до сих пор было зашито в глубинах памяти, как чип, который не вырвать. Любовь? Когда-то, возможно, это было именно так. Простая, почти наивная привязанность, рождённая на войне, в жаре боёв и в коротких передышках между ними. Но Брейкдаун умер и умер безвозвратно.       Теперь перед ним — не они. Перед ним его творение, его раб, идеальный сосуд, в котором сплетены два голоса прошлого. И это не вызывало в нём боли, не вызывало тоски. Только гордость, восторг от того, что его гений смог подчинить мёртвое и живое, превратить их в одно целое, сделав бессмертным памятником силы.       Алый Палач провёл когтистой ладонью по лицу меха, холодно и почти ласково. Металл был мёртв, но в этом прикосновении таилась странная, извращённая нежность. На миг в его взгляде мелькнула тень прошлого — память о том, кем он был, о том, кого когда-то терял, но эта искра тут же задохнулась, оставив только пустоту.       Его губы изогнулись в безумной улыбке.       — Ты — совершенство, — произнёс, и голос его был одновременно шёпотом и приговором. — В тебе нет слабости, я сделал тебя таким, я сделал тебя своим.       Смех прорезал зал, тяжёлый, раскатистый, словно удар колокола. Но эхо не исчезло — оно разрослось, искривилось, и уже казалось, что это не смех одного, а сотни голосов. Шёпоты и хрипы, крики и рыдания — всё смешалось в один кошмарный хор. Будто стены хранили в себе тени тех, кто пал здесь раньше: автоботы, десептиконы, люди. Их голоса, искажённые и сорванные, отозвались его смехом, наполняя пространство призрачным многоголосием.       Зал дрожал, и даже мёртвые останки Оптимуса на стене казались в этот миг частью жуткой декорации, внимавшей этому кошмарному гимну. Алый Палач слушал, и его глаза горели ярче.       — Вот она, музыка силы, — прошептал он, и вновь коснулся лица своего творения, будто в знак своей окончательной победы над прошлым.       Живое и мёртвое, соединённые в одном теле, стояли перед ним на коленях. Огромное, тяжёлое, но покорно склонённое, оно походило на статую, надломленную под давлением чужой воли. Металл, некогда бывший плотью Брейкдауна, превратился в пустую скорлупу. Внутри же билось не своё — чужое сердце, загнанное в клетку из стали.       Алый Палач наклонился, взял его лицо обеими руками. Когти скользнули по броне, оставив глубокие царапины, будто и в этом прикосновении он не мог сдержать жестокости. И всё же это движение походило на ласку. Медленную, тягучую, как яд. Он наклонился ещё ближе и прижал свой лоб к чужому. Красное сияние его оптики ослепляло, впивалось, и в этом сближении не было ни тепла, ни нежности. Только извращённая имитация того, что он когда-то называл любовью.       — Ты навсегда со мной, — прошептал кибертронец, и слова прозвучали, как приговор. — моё совершенство.       В этой мёртвой близости, в этом жесте, который должен был бы быть символом доверия, не было ничего, кроме пустоты. Палач искал не любовь — он находил подтверждение своей власти. Оптика вспыхнула, выжигая из памяти остатки слабости. Он не любил. Он больше не умел. Любовь умерла вместе с ними обоими. Остался только он — и его творение. И лишь красное стекло окна отразило их двоих, как уродливую икону.       — Блэйк.       Слово упало в неё, как камень в воду. Оно отзывалось эхом где-то глубоко, будто чужое, будто имя из забытого сна. Сердцевина не знала, должна ли откликнуться.       — Брейкдаун. — Его интонация сменилась, и это имя прорезало сознание, как раскалённый нож. Оно звучало ближе, роднее… и в то же время нестерпимо тяжело, потому что оно было её телом, её костью, её движением.       — Моё творение.       С каждым словом границы ломались и то, что стояло перед ним, уже не знало, кто оно. Не человек. Не кибертронец. Не Блэйк. Не Брейкдаун. Существо, слияние, память — пустая пелена, прошлое — рваные осколки, которые невозможно собрать. Оно знало только его голос, силу... его власть.       — Повтори, — голос Палача был низким, сухим, словно скрежет лезвий по стеклу. — Ты принадлежишь мне.       Губы мёртвого тела зашевелились послушно, но в глубине, там, где ещё тлела искра чужой души, что-то дрогнуло. На миг — крошечная искра, едва заметный треск памяти и перед ней вспыхнуло прошлое.       Она видела его. Нокаута. Не Палача, не бездушного чудовища, а того, кем он был когда-то, его голос — дерзкий, чуть насмешливый, но живой.              «Ты слишком упряма, Блэйк», — сказал он тогда, и в этом тоне было тепло, невозможное для десептикона.              Она смеялась, отвечала:        «А ты слишком самоуверенный».       И рядом светило солнце — настоящее, золотое, а не выжженное красным небом. Трава пахла летом. В груди было легко, это воспоминание обожгло, как первый глоток воздуха после долгого удушья. Но — миг, и всё исчезло.       И когда Алый Палач наклонился ближе, а его тяжёлые ладони обхватили лицо, холодные когти упёрлись в щёки, и его лоб коснулся её лба. Всё потонуло во мраке. Смех — стёрт. Голос — раздавлен. Солнце — задушено. Остался только он, его дыхание металлом, его тень, его власть.       — Говори, — прошипел десептикон, и звук этого приказа был сильнее любого воспоминания.       Губы шевельнулись снова, на этот раз — без сопротивления.       — Я принадлежу тебе.       В этот миг Блэйк исчезла окончательно, существо уже не знало, было ли у "неё" прошлое, было ли у "него" имя.       Остался лишь шёпот.       Остался лишь господин.       Остался лишь Алый Палач.