Глава 3. Дмитриевский гамбит

Уволившийся из НГУ Афанасий Дмитриев полностью погрузился в работу в полиции. В участке отдела МВД №2 в Железнодорожном районе Новосибирска, как обычно, стояла смертная скука, вязкая и липкая, как плохо отмытая кровь. Даже с тем, что лейтенант сейчас изучал очередное дело, скука не исчезала, а лишь маскировалась под монотонность. Воздух в кабинете был пропитан запахом старой, пожелтевшей бумаги, дешёвого, остывшего кофе и уныния, которое, казалось, въелось не только в обшарпанные стены, но и в души немногочисленных сотрудников. Дмитриев сидел, скрестив массивные руки на груди, и с превосходством разглядывал материалы дела, чувствуя себя единственным интеллектуалом в этой обители серости. — Не, Анатолич, ну ты сам посмотри! — говорил Дмитриев своему сослуживцу, майору Вячеславу Семёнову, которого иногда называл Славян. В голосе Афанасия сквозило высокомерное разочарование в уровне местной преступности. — Стрелять в гражданина республики Безбашмак и оставить за собой следы, по которым можно легко спалиться — это слишком смешно для нынешней преступности. 2020-й год на дворе, а так палятся... Кто-то ведь явно сильно ненавидел Сектымбаева, это видно. Исполнитель — дилетант, хоть и стрелял прицельно, но работал на эмоциях. Ну, общество потребления! — Так, дай-ка... — Семёнов, бывший человеком основательным и неторопливым, с виду похожий на добродушного медведя, принял у Афанасия папку с делом. Он медленно, с более приземлённым, чем у нервного Дмитриева, взглядом провёл пальцем по строкам. — Ага... Не далее как две недели назад... Пострадавший — Сектымбаев Марат Равилевич. Кто стрелял — опера не опознали. А что касается патронов... — Да не лезь ты в информацию о патронах, Славян! — замахал руками Дмитриев, понимающий, что заходить в деле нужно с другой, психологической стороны. В полиции, в отличие от университета, его самоуверенность иногда приносила плоды. — Это опознать стрелка не поможет. Глубже надо. Смотри на мотивы, на почерк. Такие дела всегда личные, всегда с надрывом. Это не просто гоп-стоп, это вендетта, Анатолич! Идиотская, но вендетта. Тут заиграл рингтон на его телефоне — его же собственный кавер на мелодию Epitaph из Castlevania 3, звучавший, как предвестник беды или, что ещё хуже, призрак НГУ. Он поднял трубку. Экран высветил неизвестный, но знакомый по первым трём цифрам номер. — Слушаю? Что вам надо, Виктор Демидович? Разве Солдатов вам не говорил, что я уволился из университета? — Афанасий почувствовал мгновенный укол раздражения. Он сбежал из НГУ, чтобы всё забыть, а прошлое само настигло его. Звонка от Апрельского, его бывшего заместителя на занятиях по уголовному праву, Афанасий явно не ожидал. Тот факт, что он ему позвонил, был очень поразителен и крайне неприятен, словно призрак прошлого, который должен был остаться запертым в подвалах НГУ. — Афанасий Александрович, я вас хотел спросить... Что вы сделали со Смирновым? Почему все говорят о том, что его отчислили? Меня, как его бывшего научного руководителя, это очень волнует. Я не могу его найти, а тут такой скандал, который уже вышел на федеральный уровень. — Не я, а он! Он сам себе всё сделал! — сухо ответил Дмитриев, сжимая челюсти до скрипа зубов. В его голосе была лишь плохо скрываемая обида и яростное желание переложить ответственность. — Вы же должны были быть в курсе! Вы же были его научным руководителем на защите диплома, к которой я лично никогда бы его не допустил. А меня он не волнует. Он — перевёрнутая, рваная страница. — Да? Тогда почему нынешний четвёртый курс после рассказа о нём обвиняет в его отчислении ВАС? Значит, это ВЫ что-то сделали? — надавил на Дмитриева Апрельский. Его тон стал жёстким и официальным, как у прокурора. — По университету ходят слухи, что наша аккредитация под угрозой! — А что я мог сделать? Я всего лишь требовал соблюдения академических стандартов! — Дмитрий Алексеевич мне говорил, что с вашей стороны в адрес Смирнова и его бывшей группы исходили оскорбления, запугивание и прочее. Весь поток в курсе ваших безобразных выходок и скотского отношения к студентам. Вы и ваши теперь уже бывшие коллеги, которые, к сожалению, остались в университете, превратили учебный процесс в личную вендетту! — И вы туда же, Виктор Демидович? — сдвинул брови Дмитриев, чувствующий себя загнанным в угол и преданным . Его лицо начало наливаться кровью от ярости. — Не ведите себя как типичное общество потребления, которому везде виноват кто-то, кроме тех, кто действительно виноват! Я относился к студентам так, как они заслуживали. Я их закаливал! Дмитриев считал, что преподавание — это не только передача знаний, но и воспитание. Он был убежден, что студенты — это «сырьё», которое необходимо «обрабатывать» и «закаливать». Он верил в свою правоту и не видел в своих методах ничего плохого. Его отец, бывший нефтяник, всегда говорил ему: «Афоня, жизнь — это борьба в грязи. Если не ты, то тебя. Будь жёстким, но справедливым, никогда не давай слабину». И он следовал этому принципу, не замечая, что его «справедливость» граничила с откровенным садизмом, а его «закалка» была проекцией его собственных нереализованных амбиций и боли. В его голове студенты, особенно такие, как Смирнов, были просто объектами для «закалки». Он унижал их, чтобы «сделать сильнее», оскорблял, чтобы «выбить дурь из головы». Он искренне верил, что поступает во благо, не осознавая, что просто ломает людей и мстит им за свой собственный провал. — Никто не заслуживает оскорблений и угроз! — осадил Дмитриева Апрельский, голос которого звучал как приговор, вынесенный от имени всего факультета. — А если вы утверждаете обратное, значит, вы садист! Правильно Смирнов про вас ролик снял в ответ на ваше видео! Вы заслужили эту огласку! — Знаешь, что, Апрельский... — выдавил из себя Афанасий, лицо которого налилось синюшно-багровой кровью, а виски застучали от напряжения, как поршни старого паровоза. — Иди на хуй. Он сбросил звонок и тяжело вздохнул, чувствуя, как его сердце колотится, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Затем он резко отодвинул папку с делом на стол Семёнова. — Славян? — Да? — Я домой. Иванычу скажи, что мне плохо стало. Голова от духоты болит. — Есть. — На жопе шерсть, — не удержался от подкола Дмитриев, пытаясь вернуться к прежнему, цинично-юморному настроению. — Если какие подвижки по делу будут, напиши. Он накинул куртку и вышел из участка, чувствуя, как его спина мокнет от пота. В голове крутились моменты его преподавания в НГУ и из безбашмакского прошлого, воспоминания о которых он старался подавить, но которые, как ядовитые грибы, прорастали в его сознании. Афанасий всегда мечтал о кино. В своем родном Ипинбасе, столице республики Безбашмак, он учился на режиссёра. Он был талантлив, у него был свой уникальный, яркий стиль, но его дипломный фильм «Майкл против Новикова», боевик о противостоянии эмоционального обозревателя из низов Интернета и токсичного топового видеоблогера, так и не увидел свет. Это был его крик, его исповедь, его гениальная, по его мнению, попытка показать «правду» о медийном мире. Вместо него по роковой случайности Дмитриев, перепутавший флешки и взявший с собой не ту, включил на защите эротический клип, в котором он снимался для друга, который хотел оригинально провести свидание со своей девушкой. Это был провал. Полнейший, уничтожающий. Смех в аудитории, где проходила защита, превратился в презрительное молчание. Афанасий был отчислен из университета, не получив диплома, и, отчаявшись, пошёл после армии в полицию, как его дед, Леонид Алексеевич Дмитриев, который был майором МВД. Полиция давала стабильность, но не давала возможности заниматься творчеством. Афанасий жил двойной жизнью: днем он был жестким и суровым полицейским, а вечером, наедине с собой, он садился за сценарий, за монтаж, за рисование. Он ненавидел свою работу, но она давала ему статус, который он потерял. А ещё он любил свою девушку Ксению Зайцеву, художницу и бывшую фотомодель, которая была единственным человеком, с которым он мог быть самим собой. По крайней мере, он сам так считал. — Эх, если бы я тогда флешки не перепутал перед защитой диплома... — вздыхал Дмитриев, вспомнив свою учёбу. — Снимал бы щас кино, а не вот это вот всё... Не был бы в одном ряду с этим Смирновым, который, оказывается, делает то, о чём я сам мечтал! Его в кино приглашают, а я — дно! Дома Афанасий наскоро пообедал, почти не чувствуя вкуса еды, словно его рот был набит ватой, и сел за компьютер. Зайдя в Google, он вбил в поиск ФИО Мозгового, о котором ему напомнили, вместе с датой рождения: Смирнов Анатолий Петрович, 17.02.1999. Поиск не дал результатов. — В смысле? — произнёс сам себе Дмитриев, поднимая брови. — Я не понимаю... Вроде же искалось всё раньше. С хрена ли сейчас-то не ищется? Он что, удалился из Интернета? Да не может быть, этот выскочка не сможет без публики! Он набрал ID Смирнова ВКонтакте в адресной строке браузера, и перед его глазами предстала страница Толяна, но ему не было видно ничего. Всё прояснила только одна надпись: «Анатолий ограничил Вам доступ к своей странице». — Это что... Это я, получается, так сильно лез в его жизнь, что он меня в чёрный список добавил? — спросил себя старший лейтенант МВД, чувствуя, как его гордость даёт трещину. Это было прямое, публичное цифровое унижение. — Я всё понимаю, Смирнов мог мне сказать, что ему что-то не нравится, но так откровенно добавлять меня в чёрный список... Это объявление войны, которая даже не начиналась! Он перешёл на YouTube-канал бывшего студента в надежде найти то самое видео, про которое когда-то говорил бывшим коллегам — реакцию на его ролик про него. Это самое видео в списке загрузок не числилось. — Скрыл, что ли? — снова поднял бровь Дмитриев. — Ведь видео не видно в списке, когда на нём «замочек». С чего бы это? Побоялся? Или приберёг для особого случая? И тут он как будто услышал откуда-то сверху голос Смирнова с реверберацией, как будто это был голос в его голове: — Сколько сеть ты ни шерсти, хер тебе меня найти! Дмитриев резко обернулся, подскочив со стула, но никакого Смирнова рядом с собой не увидел. Однако... рядом с ним, как будто видение, сотканное из чувства вины и поражения, оказался его бывший преподаватель режиссуры, Борис Емельянович Чесноков. — Это безалаберность, халатность и неуважение к факультету, уважаемым людям и ко мне лично! — гремел голос Чеснокова всё с той же реверберацией. Он произносил как раз ту самую фразу, которой отчитывал Дмитриева, когда тот перепутал флешки и вместо флешки со своим дипломным фильмом «Майкл против Новикова» взял на защиту флешку с эротическим клипом. Афанасий тряхнул головой, точь-в-точь как Волк из мультфильма «Ну, погоди!» в серии про курорт, когда на досмотре тому померещился скелет Зайца, чтобы прогнать видение. — Тьфу на тебя... Да где тебя искать-то, грёбаный Смирнов? — задумался Дмитриев, сжимая кулаки. Его одержимость приобретала черты клинической паранойи. — Где-где... Нигде, — насмешливо произнесла проснувшаяся Ксения. Она подошла к Афанасию и обняла сзади. Её тепло на мгновение заставило Дмитриева вернуться в реальность. — Привет, Ксюш. То есть как это — нигде? — Зачем тебе твой бывший студент? Ты что, сталкер? — Сралкер, — скаламбурил Дмитриев, стараясь скрыть внутреннее смятение. — Нужно, значит. Мне нужна справедливость. — Зачем? — ещё раз спросила Зайцева, в голосе которой звучала скрытая усталость от постоянных ментальных боёв её молодого человека. — Разве ты не думал, что нельзя так настойчиво искать о ком-то информацию, даже если понимаешь, что поиск ничего не даст? Ты уже не его преподаватель. Ему на тебя плевать. — Ксюш, ты вряд ли поймёшь, — ответил Афанасий, нервно потирая усы. — Мне сегодня очень некстати звонил Апрельский из НГУ и совсем уж бестактно спросил о том, что со Смирновым и почему все говорят о его отчислении. Он мне прямо сказал, что я садист! Ксения отстранилась и села напротив, внимательно наблюдая за Афанасием. Её обычно лучистые глаза сейчас были полны тревоги и глубокого разочарования. — Афоня, пойми, то, что произошло в университете, закончилось. Ты уволился, Смирнов... скажем проще, пропал. Каждый пошел своей дорогой. Зачем ворошить прошлое? Ты позволяешь ему победить тебя даже сейчас, контролируя твои мысли. — Да не в прошлом дело, Ксюш! — взвился Дмитриев, вскакивая с места и нервно меряя шагами комнату. — Дело в справедливости! Этот молокосос… этот Смирнов… он оклеветал меня! Выставил меня каким-то монстром в глазах студентов! И никто… никто не вступился за меня! Никто не захотел выслушать мою версию! Они все поверили червяку-блогеру, а не преподавателю, который хотел сделать из них людей! Ксения вздохнула, понимая, что разговор заходит в тупик, пропитанный нарциссической обидой Афанасия: — Афанасий, я просто хочу, чтобы ты успокоился. Чтобы ты перестал зацикливаться на этом Смирнове. У тебя есть работа, жизнь. Забудь про университет, забудь про этих студентов. И да, он блогер, но… хороший. В его видео хотя бы есть душа, Афоня. То, чего нет в твоих видео, а также, как ты сам говоришь, в «закалённых» студентах. — Забыть? — горько усмехнулся Дмитриев. — Легко сказать — «забудь». А как забыть, когда этот… этот червь точит меня изнутри? Как забыть, когда каждый второй встречный смотрит на меня с презрением, как на… как на последнего подонка? Даже Апрельский этот… Мой же бывший зам! И тот туда же! «Садист», говорит… «Скотское отношение»… Да кто они такие, чтобы судить меня? Что они знают о справедливости? — А что ты знаешь о справедливости, Афанасий? — тихо спросила Ксения, глядя Дмитриеву прямо в глаза. — Справедливость — это не когда все пляшут под твою дудку. Справедливость — это когда каждый имеет право на свое мнение, даже если оно тебе не нравится. Смирнов высказал свое мнение. Студенты поддержали его. Это их право. А твоё право — принять это или оспорить цивилизованным путем, а не бегать за ним по Интернету, как одержимый. — А его угрозы? А оскорбления? А та драка в подъезде дома номер 63 по улице Некрасова? — Не надо было провоцировать, — твёрдо сказала Ксюша, скрестив руки на груди. Она не собиралась покрывать ошибки своего молодого человека. Афанасий не верил своим ушам: — Когда я кого-то провоцировал? Неужто ты веришь желтухе от «Сводки», группы «Инцидент Новосибирск» и НГС? — В «Курилке НГУ» про тебя постов целая куча, — пропела насмешливо Зайцева, подчёркивая, что информация не является слухами, а соткана из сформировавшегося общественного мнения, которому Афанасий сам дал повод. Афанасий опешил. Он не ожидал такого удара в спину от Ксюши. — То есть ты... Ты веришь этим студенческим пасквилям?! — выдавил он из себя, чувствуя, как внутри закипает ярость, а его лицо приобретает нездоровый синюшный оттенок, словно ему не хватает кислорода. — Ты веришь этой… этой клевете, которую они распространяют обо мне?! Ксения устало вздохнула, понимая, что переубедить Афанасия будет крайне сложно, если вообще возможно. — Любимый, я верю своим глазам и ушам. Я вижу, как ты себя ведешь, как ты одержим этой историей со Смирновым. Ты не можешь отпустить прошлое, ты живешь в каком-то наваждении, в психозе… Слово «психоз» резануло Дмитриева, как бритва. Он замер на месте, словно оглушенный, уставившись на девушку невидящим взглядом. — Психоз? — прохрипел он, словно эхо собственного отчаяния. — Ты тоже так считаешь? Ты тоже думаешь, что я… ненормальный? Ксения подошла к нему и нежно взяла за руки, глядя в глаза с искренним сочувствием. — Афоня, милый, я не говорю, что ты ненормальный. Я говорю, что тебе нужна помощь. Ты запутался в своих обидах, в своей гордыне. Ты не видишь выхода, и это тебя разрушает изнутри. Пожалуйста, остановись. Ради себя, ради меня… Отпусти эту ситуацию, забудь про Смирнова, начни жить заново. Иначе ты сам себя уничтожишь. — Забыть? Начать заново? — горько усмехнулся Дмитриев, вырывая руки из её ладоней и отворачиваясь к окну. — Легко тебе говорить, Ксюша. А как забыть, когда все вокруг только и говорят об этом грёбаном Смирнове? — Веди себя более достойно, вот и всё. Ты какой-то... синий, как при гипоксии. Тебе врача вызвать? — Врача, срача... — прогудел Афанасий, закрывая вкладки с ВК и YouTube. — Нормально всё, только вот беспокойство небольшое. Ладно, ну его на хуй, этого Смирнова, всё равно с этих поисков толку ни хера. Он начал что-то с упоением считать вслух, пытаясь успокоиться и, если возможно, переключить свой мозг на дело, которое они со Славяном смотрели в участке, чтобы доказать себе, что он ещё чего-то стоит, как профессионал. — Тысяча девятьсот девяносто девять... — произнёс Дмитриев и на этом почему-то остановился, уставившись в стену. — Единичка и три девятки... В сумме двадцать восемь. Убитому Сектымбаеву было двадцать восемь. Он девяносто второго, значит. Кто стрелял... Знаю я, кто у нас стреляет! Неоднократно этого преступника малолетнего ловил, но он откупался. Как же его... Гопник ещё такой... Фамилия такая украинская, на букву К. — Кучменко? — шутливо спросила Зайцева. — Не, другая. — Костюченко? — Не-не-не. Вторая буква Р. Забыл, блин... Кра... Кре... Кри... Крив... Кривенко, бляха! — наконец вспомнил Дмитриев, хлопнул себя по лбу. — Как ты догадался? — удивилась Ксюша, поражённая проницательностью Афанасия. Это был его «момент гения», о котором он так мечтал. — Элементарно, тут перебором легко угадать. Кривенко... Как его бишь... Денис Витальевич, родился 23 июня 1998 года. На данный момент почти 22 года. Мелкий хулиган, всякое такое. Ладно там драться, но огнестрел... Это в его биографии впервые. Я даже не подозревал, что в третий раз выйду на него. Первый раз был, когда он меня в восемнадцатом году в сквере стукнул, когда я к тебе шёл. Семёнов помог на него выйти. Второй — когда в Центральном парке стреляли. А вот щас третий. Завтра Семёнову об этом скажу, офигеет. — Ну ты детектив... — округлила глаза Зайцева, и в её голосе снов появилась гордость за своего молодого человека. Этот момент спасал их отношения от полного краха. — Интуиция, — скромно ответил Дмитриев, снова почувствовав какое-то облегчение. — Никогда не подводила. Зная модель поведения этого гопника, о его почерке в таком деле догадаться нетрудно. Я ведь тебе говорил, что мы — МВД, мы всё сразу понимаем, мы всё знаем обо всех. А уж Кривенко-то я знаю как облупленного, как свои двадцать пальцев, ну, и хер в придачу. Ксюшин телефон коротко пропищал. Она лихорадочно залистала WhatsApp. — Кто там? — Леонид Сергеевич. На работу вызывает. Опять ночная смена. Зайцева работала менеджером по продажам в крупной международной компании, и из-за её графика они с Афанасием не могли видеться часто. Да и отдыхал он редко, потому что у него постоянно наблюдались сдвиги графика. Проводив девушку, Дмитриев снова погрузился в Интернет, вновь внезапно загоревшись поисками Смирнова. Даже тот факт, что он смог разобраться в деле Сектымбаева, никак не останавливало Афанасия в его намерении что-то накопать про бывшего студента. Афанасий был одержим Толяном. Это было не просто желание отомстить. Это была смесь обиды, злости, унижения и невыносимого чувства несправедливости. В его глазах, Толян был не просто студентом, а символом всего, что пошло не так в его собственной жизни: провала в режиссуре, унизительной полицейской работы, потери статуса в НГУ из-за одного видео и драки в подъезде. Дмитриев верил, что отчисление Толяна — это не его вина, а результат интриг и подлости Смирнова. Он хотел доказать всем, что Толян — лжец и клеветник. Он был уверен, что, если он найдёт компромат на Толяна, то сможет восстановить свою репутацию, вернуть уважение коллег и даже, возможно, Ксении. Дмитриев жил в мире своих иллюзий, где он был жертвой, а Толян — злодеем. Его постоянные поиски Смирнова были попыткой восстановить этот иллюзорный мир и вернуть себе контроль, который он, по его мнению, потерял. Он хотел, чтобы Толян пожалел о своём поступке, чтобы он признал свою вину и попросил прощения. Только тогда, как он считал, он сможет успокоиться. Но сам он не понимал, что эта одержимость уже стала его новым, саморазрушающим дипломным проектом.