Глава 4. Второй акт оперы о самосуде

Толян Смирнов лежал с ноутбуком на кровати в комнате №163 третьего общежития — его новой обители в культурной столице, подальше от новосибирской пыли и травм. За окном шептал петербургский дождь, но внутри комнаты горел жар новой, одержимой цели. Толян писал текст дипломной работы. Он решил не маяться с прошлогодним текстом, который казался теперь смехотворно неактуальным. Тема, на которую Смирнов писал диплом, была гораздо острее и актуальнее, нежели теория и практика исполнения ареста как вида уголовного наказания, которую он брал в Новосибирске. Писал наш герой про самосуд как форму восстановления справедливости, беря за основу свою историю и осмысливая её через призму права и личной вендетты. Его пальцы танцевали по клавиатуре, наполненные новой энергией и целью, словно он не просто печатал, а чеканил слова на гранитном монументе своей правоты. В памяти Смирнова всплыл один из семинаров в НГУ. На паре, где Апрельский подменял отсутствовавшего Дмитриева, царила атмосфера относительной свободы. Тогда его одногруппница, Алина Романова, яркая брюнетка с глазами, полными праведного огня, как раз выступала с презентацией о самосуде. — Что делать, когда правоохранительные органы бездействуют, некомпетентны или, что ещё хуже, коррумпированы собственной леностью? — вещала Алина, и её голос звенел, как натянутая струна. — Давайте посмотрим трезво: нельзя же полагаться на органы, не проявляющие компетенцию в конкретных случаях. Когда система даёт сбой, когда легальные инструменты бессильны или коррумпированы, общество и, что важнее, жертва и её сторонники имеют право на... второй акт восстановления равновесия, на собственный, не прописанный в Уголовном кодексе, приговор. Глаза и внимание группы, где все обычно были отстранёнными, были полностью прикованы к Алине. Толян, которому из всей группы нравились только Даша Потапова и Алина, старался впитывать каждое слово Романовой, словно это была не презентация, а пророчество. «Какая же Алинка красивая и умная... — говорил он сам себе в голове. — Вот на кого мне нужно равняться! В ней есть и огонь, и интеллект, и главное — смелость говорить о том, о чём другие, придавленные академической иерархией, просто молчат». Алина, не умолкая, вещала о целесообразности самосуда, приводила конкретные примеры из судебной практики и вне её, и Толян буквально пропитывался этой информацией. Он чувствовал, как теоретическое право превращается в личный, животный инстинкт. И что тогда, что сейчас глаза Смирнова горели энтузиазмом. Он лихо стучал по клавишам ножничной клавиатуры ноутбука, буква за буквой выписывая всё, о чём тогда говорила Алина. Естественно, он перемежал эту информацию с собственным эмпирическим опытом и энциклопедическими определениями. Он чувствовал, что эта ВКР — не просто работа, а его манифест, его законный щит. В комнату вошла девушка с темно-русыми волосами, одетая в розовую футболку и длинные джинсы. Она выглядела свежо и немного потерянно. — Привет. Я твоя новая соседка по общежитию. Света... Верёвкина, — представилась девушка, слегка нервничая и оглядываясь на заставленный кружками стол. — Смирнов. Толя Смирнов, — с театральной важностью, как известный киногерой, представился Мозговой, наслаждаясь моментом. — Рад знакомству. Чё, тоже с юрфака? — Ага, с параллели. 450 группа. Я, кстати, видела твои видео. Ты классный. Мне особенно обзор на «Кровавый спорт» понравился. Я тоже на теме ретро двинута. — А вот это приятно. Садись, я щас чайку налью, — Толян встал, отодвинул ноутбук с незакрытым файлом ВКР и направился к чайнику на столе. — Мятный, офигенный. Из дома в Новосибирске забирал. — Мой любимый! — оживилась Верёвкина, расплываясь в искренней улыбке. Тревога в её глазах сменилась искренним интересом. Толян поставил перед собой и Светой две чашки дымящегося чая. — Ну что, расскажешь мне свою историю? — поинтересовалась девушка, делая глоток. — Я, конечно, уже слышала, как ты рассказывал отрывочно в коридоре, но мне хотелось бы услышать эту историю полностью, от первого лица. С эмоциями. — Конечно. Так вот... Был у меня в Новосибе один препод, который всю группу считал «составом преступления», — начал Мозговой, и его голос наполнился старым ядом. — Противный до безобразия! Уголовное право у нас вёл. Дмитриев Афанасий Александрович звали садиста этого. Не человек, а функция. — Видела эту сволочь, — кивнула Света, и на её лице появилось выражение глубокого отвращения. — Он приезжал на практику, самовольно заменял Сергеева. Такой козёл, всей нашей группе не понравился! Толян продолжал рассказывать. Он вещал и о том, как Дмитриев, пришедший в НГУ во время его учёбы на втором курсе и перехода на третий, обзывал всех и делал разные гадости, и о желании не сталкиваться с преподавателем, и о том, как он намеренно сбегал с пар по уголовному праву, чтобы не видеть Дмитриева. — Затрахал в край, короче, — вещал Смирнов. — Я из-за него и его прихлебателей был отчислен и полтора месяца в дурке чалился. А как друганы мои меня навестить приехали, я узнал, что эта гнида на Ютубе ролики тоже пилит и сделала про меня оскорбительного содержания видео-высер. Так я его после выписки из психушки тоже не пощадил. Реакцию на его высер снял, короче, и срубил хайп и просмотры. Спустя время этот чёрт усатый со своими подсосами приехал меня пиздить, но мы с друганами не дали им спуску. Дали пизды, короче, и вынесли, как мусор. Удовлетворения после этой всей хуйни было — офигеешь! Мне в качестве сатисфакции чуть более ста тысяч потом выплатил ректор НГУ. Так что я, считай, обогатился за счёт этой всей преподавательской братии. Ещё повезло, что мне тут за последний семестр платить не надо. — Да ты смелый. Я бы не смогла, — улыбнулась Верёвкина, глядя на Смирнова с нескрываемым восхищением. — Фигня! Любой бы так же сделал, если бы его прям сильно достало это говно, — внезапно приобнял Свету Мозговой, чувствуя, как его эго раздувается. Он нуждался в этой похвале, как в воздухе. Они долго сидели в обнимку, и вдруг Света сказала: — Я, если что, в 169-й живу. Захочешь — заходи ко мне. Ты правда классный. — Без проблем. У меня ещё много всего есть, что я мог бы тебе показать, — ответил Мозговой, тон которого стал мягче. — Мне кажется, мы поладим. У нас общие враги и общие интересы. — Тогда дружим? — Дружим. Навсегда. Света обняла Толяна и ушла, а он вернулся к написанию диплома. Мысли в голове снова забурлили, и писать стало легче. Восхищение Светы было лучшим топливом для манифеста Толяна. Как только Толян дописал первую часть, он решил отдохнуть. Уведомление в ВК забулькало, вызвав у него желание открыть приложение. Писала ему Тамара Кнопкина, та самая медсестра из психушки на Красноводской в Новосибирске, теперь лаборантка на юрфаке в НГУ. «Привет, Толь, до меня тут донесли, что насчёт тебя пытался звонить Дмитриев, — писала Тамара. — До этого он послал на три буквы Апрельского, который спрашивал его насчёт тебя. Я ничего не стала говорить о тебе, чтобы не доводили до сведения этого садиста. Как ты считаешь, я правильно поступила? Не хочу, чтобы он тебя доставал». — Привет, Тома, — стал записывать голосовое сообщение Толян. — Да, я считаю, что ты правильно поступила. Я ведь и сам анально отгораживаюсь от этого урода, которому не могу до сих пор простить своё отчисление и состояние после оного. Пусть хоть где ищет, хоть до смерти дрищет, мне по барабану. Я никогда ему не дамся. Спасибо за информацию. Люблю тебя. Последнее он выдал только потому, что привязался к Кнопкиной за то время, пока лежал в психбольнице и общался с ней в ВК и комментариях на YouTube. От одного упоминания имени Дмитриева желчь подступила к горлу. «Вот же гад усатый, никак не угомонится!» — пронеслось в голове Толяна. Смирнов поморщился, словно от зубной боли. Ему хотелось просто забыть это грязное новосибирское прошлое, вычеркнуть Дмитриева из памяти, как досадную ошибку молодости. Но, увы, прошлое цепко держало его за пятки, не давая вырваться из цепких лап. С целью нанести превентивный удар Смирнов стал писать Игорю Радаеву. Нашарив в списке своих чатов ВКонтакте переписку с ним, он написал другу. «Игорян, я сейчас от Томки Кнопкиной узнал, что Дмитриев с какого-то перепуга взялся меня искать. Ему насчёт меня Апрельский звонил, но он его послал на хуй, а теперь пытается меня в Интернете пробивать да в НГУ звонил. Как отгородиться-то от этого козла? — писал Мозговой. — Опять, наверное, гнидствовать будет, докапывать! Я не хочу, чтобы он меня нашёл. Это опасно!». Ответом на вопрос Смирнова стало голосовое сообщение от Игоря. — Ты, Толян, не эт самое, не ссы, — говорил привычным менторским тоном Радаев. — На всякий случай можешь сходить у себя там в деканат и сказать, чтобы насчёт тебя звонки из Новосибирска не принимали. Одногруппникам и остальным тоже скажи, чтоб анально отгородились, а то и их заебёт наверняка. Видать, мало показалось этой гниде пиздюлей... На сей раз не особо что-то желается его отпиздить, но всё равно не помешало бы. Ладно, я пробью, короче, как отгородиться от сталкера, и тебе, если что, сообщу. Действуй по протоколу, друган. Вернувшись к тексту диплома, Толян стал дальше расписывать практическую главу. Он всунул в неё описание своей новосибирской истории и подкрепил его обоснованием по УК, после чего стал перечитывать. И выглядел примерный текст описания так: «Примером может служить такой опыт самосуда, как акция самосуда над перешедшими грани дозволенного преподавателями Новосибирского государственного университета. Данный случай от 16 июня 2019 года очень долго был предметом обсуждения в медийной среде и являет собой редкий случай подобного самосуда. Студенты группы номер Юр-2-704 юридического факультета НГУ решили отомстить зарвавшимся преподавателям, посчитав их действия оскорбительными и выходящими за рамки дозволенного в сфере высшего образования и, по сути, являющимися психологическим насилием. Самосуд был осуществлен группой лиц, действовавших в состоянии справедливого аффекта, вызванного действиями преподавателей, и не имел тяжких последствий для здоровья и жизни обидчиков, ограничившись лишь моральным и физическим воздействием, направленным на восстановление справедливости и достоинства оскорбленных студентов, посему оные не подверглись никакому наказанию, а вот к преподавателям был применён ряд дисциплинарных мер, в том числе временное отстранение от преподавания, а один из них уволился по собственному желанию». — Заебись, читабельно, — сказал себе Мозговой, гордясь точностью формулировок и тонкой юридической манипуляцией. — Не думал, что умею так писать... И ведь впервые пишу на основе своего реального опыта. Это будет монументально. Толян где-то до ночи «причесывал» текст своей работы. Время от времени ему писал Игорь, докидывая рекомендации по отгораживанию от назойливого Дмитриева. Толян сделал всё, как сказал друг: закрыл профиль ВКонтакте до уровня «замочной скважины», включил двухэтапную аутентификацию, заблокировал Дмитриева даже в WhatsApp и Telegram, занёс в чёрный список его номер телефона и ограничил доступ на почте, а также «забанил» незадачливого Афанасия на своём канале. Казалось, что Толян полностью в безопасности, окружённый цифровой стеной.

***

Ночью, когда Толян уже почти погрузился в тревожный сон, в дверь его комнаты осторожно, но настойчиво постучали. Он открыл глаза. Дверь распахнулась, и в неё заглянула Катя Тихонова. — Толь, можно к тебе? — тихо спросила девушка, в глазах которой, обычно скрытых под слоем косметики, читалась чистая, нефильтрованная паника. Толян почувствовал, как напрягается. Это было слишком внезапно и слишком эмоционально. Тревога, которую он только что заглушил, снова поднялась. В голове мгновенно всплыли слова Алёны Романенко: «Катька крыса, ей нельзя доверять». Он вспомнил, что Катя — почти единственная, кто знает номер его с Максимом комнаты. — Проходи, конечно, — немного ошарашенно ответил Смирнов, приподнимаясь на кровати, но не вставая и стараясь держать дистанцию. Его тон был мягким, но настороженным. — Ты чего, Катюш? Не спится? — Кошмар... привиделся, — села на кровать одногруппника Тихонова. Она сжалась в комок, обхватив себя руками. — Я ведь вспомнила, что видела этого твоего Дмитриева с год назад, когда он приезжал сюда... Да, прямо в этот университет. Это ещё до твоего поступления сюда. То ли на аккредитацию, то ли... — Погодь! — остановил Катю Смирнов, прищурившись. — Мне Светка Верёвкина из 450-й говорила про практику и замену Сергеева. Он ведь тогда никому не понравился. А что за кошмар-то, Катюш? Расскажи мне всё. — Что этот хер вытурил Сергеева и стал вести уголовку вместо него... — произнесла Тихонова дрожащим голосом. — Крыл херами весь поток, а потом стал... лапать меня прямо на паре... на виду, сука, у всех... Катя резко отстранилась от Толяна, и её тело начало дрожать. Она почувствовала, как стены комнаты сжимаются, как воздух становится тяжёлым и липким. В её голове, как в испорченном фильме, снова и снова прокручивались сцены из кошмара. — Короче, дальше... ОН МЕНЯ ИЗНАСИЛОВАЛ... ПРЯМО НА СТОЛЕ! В АУДИТОРИИ! — уже истерически закричала Тихонова, вцепившись пальцами в бедро. — Я ОТБИВАЛАСЬ, НО ОН МЕНЯ ДЕРЖАЛ! Слова Кати ударили по Толяну сильнее, чем любой удар. Он почувствовал, как сердце у него сжалось в ледяной комок, но тут же заработал аналитический ум, механизм защиты. «Она истерит слишком сильно. В этой истории есть логические дыры... — подумал он. — Я понимаю, что она сон описывает, но это как-то абсурдно… Изнасилование на столе на глазах у группы? Такое скрыть невозможно. Что-то тут не так... Она пытается манипулировать? Но зачем? Она пришла за защитой или за информацией». — Пиздец... Не сон, а шиза... — только и смог произнести Толян, сохраняя внешнее спокойствие. — А в реале что-нибудь подобное было? Только честно. — В реале... В реале... Он угрожал, что меня трахнет, если я не принесу конспект, написанный строго по его правилам! — захныкала Катя. — И я, как сука, таскала эти херовы конспекты, отвечала на всех семинарах, потому что боялась! Я не хотела! Я хотела сохранить девственность для человека, которого буду любить! — Что, бля?! — зашипел Смирнов. В его голосе прорезался настоящий, неконтролируемый гнев. — Он угрожал... Он угрожал, что выебет тебя?! И ты таскала этому уёбку все конспекты? — Да... — продолжала хныкать Тихонова, плечи которой тряслись. — Я боялась... И кошмар только всё усугубил! Я думала, что он всё равно меня найдёт! — ПИДОРАС! — во весь голос зарычал Толян. Ему уже было плевать, что все спят. — ОН НЕ ТОЛЬКО МЕНЯ, ПОЛУЧАЕТСЯ, ЗАДАЛБЫВАЛ! ОН ПОРТИЛ ЖИЗНЬ ВСЕМ! Я ЕГО… Я ЕГО… Я ЕГО УБЬЮ НА ХЕР, ЕСЛИ ТОЛЬКО ЭТО БУДЕТ НУЖНО! РАДИ ТЕБЯ! Через пару секунд он отдышался и постарался взять себя в руки. «Спокойно, Толя. Играй по её правилам, дай ей то, что она ищет: сочувствие и защиту. Но держи ухо востро. Мне нужна вся информация о Дмитриеве, а её история, даже если приукрашена — ключ, который откроет дверь к новому акту мести». — Катюш, так что насчёт чая? Будешь? — предложил Толян, направляясь к чайнику. Его голос снова стал мягким, утешающим. Он протянул девушке чашку мятного чая. — Спасибо, Толя... — хлюпнула носом Катя, медленно принимая чашку дрожащими руками. — Мне было это нужно, как никогда... Тихонова приподнялась на кровати и отхлебнула чай. Смирнов подошёл к окну и слегка его приоткрыл, впуская холодный ночной воздух, который остужал его пылающий мозг. — Кать, ты не волнуйся. Я тут, с тобой, — стал успокаивать девушку Мозговой. — Я обязательно что-нибудь придумаю. Если ему вдруг по связям каким-нибудь скажут, что я в Питере, он стопудово примется тебя искать. Но хер кто ему что скажет. Я вот... Томке Кнопкиной сказал, чтоб не говорила ничего этой твари. Она там, в НГУ, теперь лаборант юрфака. Через неё Дмитриев меня достать пытается как раз. Чего ему надо, бля, я хуй пойму. Но в любом случае, я, Игорян и мои новосибирские друганы что-нибудь обязательно придумаем. Мы поставим его на место. Это я тебе гарантирую максимально. Катя прекратила хлюпать носом и оживилась. В её глазах снова загорелась хрупкая надежда. — Правда? — хлопнула глазами девушка. — Абсолютная, Кать, — улыбнулся Смирнов. — Я тебя никому в обиду не дам, даже этой гниде. Мы ж друзья. — А можно тебя обнять? — придвинулась к Толяну Катя. — Обнять можно, — согласился Смирнов, позволяя Тихоновой прикоснуться. Это был вынужденный, стратегический шаг. Катя с готовностью его обняла. Он держал её, но не чувствовал тепла. Внутри была лишь холодная, настороженная пустота и напряжение, как перед спуском курка. — Всё, хватит. Короче, Кать. Я думаю, тебе лучше вернуться в свою комнату, — внезапно заговорил Смирнов, мягко отстраняя Катю от себя. — Я очень ценю твоё доверие и понимаю, как тебе сейчас тяжело. Но у меня тут, видишь, Макс рядом засыпает, заебался диджеить, видать. Да и я сам уже почти сплю. Я не могу тебя оставить одну в таком состоянии, но и рисковать, подставляя тебя и себя, не могу. Ты ж понимаешь, общежитие, правила. Комендантша. А нам проблемы не нужны. Катя вздрогнула. Её глаза округлились. Она явно не ожидала отказа. Её лицо выразило смесь обиды и унижения. — Толя... Но ты же только что... сказал, что будешь рядом... — в её голосе звучала неподдельная растерянность, смешанная с обидой. — Я буду рядом, Кать. Говорю же, — взгляд Толяна был прямым и непроницаемым. — Ты сейчас выпей чай до конца, он успокаивает. А потом вернёшься к себе. Если будет страшно — звони, стучи в стену, я мигом приду. Но ночевать тебе нужно в своей комнате. Я обещаю, с утра я начну действовать: позвоню Игорю, задействую все связи. Мы построим вокруг тебя стену из защиты. Но прямо сейчас, Кать, мне нужно, чтобы ты вернулась к себе. Это... это будет правильнее и безопаснее для нас обоих. Смирнов допил чай, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Катя, поникшая и сломленная, медленно поднялась. — Хорошо, Толя. Спасибо за чай. И... за то, что выслушал, — прошептала она и вышла, осторожно закрыв за собой дверь, тем самым отрезая себя от тепла и защиты Толяна. Толян немедленно встал, запер дверь на щеколду и привалился к ней спиной. Он чувствовал себя одновременно виноватым и правым. «Нет. Нельзя. Нельзя вот так сразу пускать человека, о котором ходят слухи. Она пришла, когда я максимально уязвим, чтобы получить защиту. Или... чтобы получить доступ? Если Алёна права, и она крыса, то её кошмар — идеальный способ проникнуть в мой круг. Я не буду вторым Дмитриевым, который ведётся на эмоции. Я буду осторожным, холодным, как лезвие». Он снова лёг на кровать. Ему было дискомфортно от Катиной истории, но сильнее была стена недоверия, которую возвёл его мозг после психбольницы. Он понимал, что девушку, возможно, нужно защищать, но первым делом нужно защитить себя. И это понимание давало ему уверенность в успехе плана, который он ещё до конца не додумал, но уже готовился родить: найти правду о Кате, пока она не нанесла удар. Он знал, что самосуд начинается с расследования.