Глава 5. Ответный ход

Через полчаса после того, как Катя Тихонова ушла, оставив за собой лишь холодный след истерики и недоверия, в дверь комнаты Толяна снова постучали, но уже тихо, почти робко, словно извиняясь за беспокойство. На пороге стояла Света, одетая в длинную, уютную футболку, пахнущую мятным чаем и домом, нервно теребящая край рукава. Она выглядела смущённой и напуганной, как брошенный котёнок, которого только что выгнали под дождь, но в её позе не было наигранной театральности Кати — только неподдельная робость и усталость. — Толя, прости, что так поздно… — прошептала она, избегая прямого взгляда. — Просто… Наташка Корнева с физмата храпит, как трактор с открытым капотом. Я пыталась уснуть, но не смогла. И... и после того, как ты рассказал свою историю... мне стало... совсем жутко. Будто Дмитриев и меня ищет. Можно я просто посижу тут, пока не усну? Ты — единственное, что кажется здесь настоящим и безопасным. Толян, всё ещё чувствуя холодное эхо Катиной манипуляции, напрягся. Он ожидал очередного приступа манипуляции, словно рефлекторно готовясь к удару в спину, но увидел лишь откровенную, незащищённую искренность. Это было то, чего он не находил ни в Кате, ни в самом себе после психбольницы. Это была чистота, которую он боялся испачкать или потерять. — Заходи, Светик, — кивнул он, отступая от двери. — Тихо только, Макс спит, как убитый, после ночного диджейства. Света села на край кровати Толяна, свернувшись калачиком, и Толян бережно накрыл её пледом. Они долго сидели в обнимку в тишине, нарушаемой лишь тихим гудением кондиционера над кроватью Максима Черепанова и далёким шёпотом петербургского дождя, который теперь казался не грустным, а умиротворяющим. Толян, чтобы снять напряжение, тихо рассказывал Свете о своих любимых ретро-фильмах — от «Звёздных войн» до Кровавого спорта», подробно разбирая операторскую работу, вкладывая в технические детали всю свою эмоциональную сдержанность, а она ему — о старых пластинках, которые ей достались от бабушки: джаз, соул 60-х, русский рок 80-х и другие сокровища, о которых мало кто из их ровесников знал. Эта тихая беседа была для Толяна психотерапией, заземляющей его в мирное, понятное русло. Света вдруг повернулась к Толяну, прервав его рассказ о Жан-Клоде Ван Дамме. — Толя, можно я тебя о чём-то попрошу? Ты... ты ведь такой смелый, такой настоящий. Ты не прячешь свою боль и свой гнев, ты превращаешь его в оружие. Я тебе верю. — Валяй, Светик. Не стесняйся, — улыбнулся Смирнов, чувствуя, как его циничная броня снова становится мягкой и податливой, плавясь под лучами невинности Светы. Света опустила глаза, и её щёки покрылись густым румянцем. — Я... я никогда не целовалась. Ну, по-настоящему. Все парни в Новосибирске, до того, как я сбежала сюда из НГУ на втором курсе, были какие-то... суетливые и неважные, думающие только о галочке и хвастливые. А ты... ты мне очень понравился. Ты не спешишь, ты уважаешь. Ты можешь меня... научить? Этот невинный, почти детский вопрос мгновенно стёр остатки цинизма, оставленного Катей. Толян почувствовал, как что-то тёплое и мягкое наполняет его грудь, вытесняя желчь. Это была абсолютная, не требующая ничего взамен, доверительность. Дар, который он не мог отвергнуть, потому что он сам отчаянно нуждался в этом тепле. — Конечно, Светик, — его голос стал нежным, каким не был уже давно, забыв о грубости и агрессии. — Это же просто. Это про доверие. Толян медленно наклонился к Свете. Поцелуй был мягким, почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки к цветку, нежным, как первое весеннее солнце после долгой зимы. Он не был похож на те грубые, поспешные поцелуи, которыми обмениваются подростки. Это было тихое, робкое обещание, акт взаимного комфорта и исцеления, заложивший фундамент для чего-то большего, чем дружба. В этот момент не было ни воспоминаний о Дмитриеве, ни дипломной работы, ни мыслей о психбольнице — только тепло и тихий стук двух сердец. Света вздрогнула и прижалась к Толяну. Её тело обмякло, словно она растворялась в чувстве защищённости. Она посмотрела на него влажными, подёрнутыми дымкой глазами, и прошептала, почти растворяясь в эмоциях: — Толя... Я тебя обожаю. Ты мой спаситель. Толян прижал её к себе, уткнувшись носом в её тёмно-русые волосы, вдыхая аромат, от которого веяло безопасностью. Он почувствовал, что Света тоже начинает ему нравиться. Она была его светом в питерской мгле, его неожиданным, заслуженным призом. — И я тебя, Светик. Ты — светлая. А я так устал от темноты. Света так и осталась сидеть рядом с Толяном, прислонившись к его плечу. Они больше не говорили о Дмитриеве или кошмарах, а лишь о мелочах, о будущих планах, о музыке и старых фильмах, наслаждаясь тишиной, которая для Толяна стала спасением после бури и щитом от навязчивых мыслей. Это было начало их общей, маленькой тайны, их убежища от внешнего мира.

***

Утром Толян проснулся с невиданной решимостью. Света, уткнувшись ему в плечо, всё ещё спала. Её дыхание было ровным и мирным, словно она спала под его защитой впервые за долгое время. На часах было всего семь утра, но Толян чувствовал себя полным энергии. Он тихо поднялся, разрезал кисловатый и терпкий вишнёвый пирог, который успел испечь накануне вечером, пока Света рассказывала о джазе. Затем он нежно поцеловал Свету в макушку. Верёвкина вмиг открыла глаза, и на её лице появилась робкая, сонная улыбка, искренняя и незапятнанная. — Доброе утро, Светик, — пропел Мозговой, ставя на стол две чашки ароматного мятного чая. — Как говорилось в известном советском фильме, кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста. И я ещё тебе скажу, что у нас там с планом. Света и Смирнов принялись за трапезу. Терпкий, немного кисловатый вишнёвый пирог прекрасно дополнял вкус мятного чая, контрастируя с его сладостью, как и их жизнь — смесь нежности и горькой борьбы. — Так вот, мне Игорь вчера понакидал инструкций по анальному отгораживанию от гниды усатой, — начал Толян деловым, «юридическим» тоном, надевая маску хладнокровия. — Я, чтоб не бздеть, перебанил этого маньяка ёбаного везде, где только мог, поставил двухэтапную аутентификацию как в ВК, так и в Телеге, ограничил ему доступ к почте. Тебе, кстати, то же самое сделать рекомендую. Это протокол безопасности 704. По новым деталям, которые узнал вчера от Катьки, я ещё Игоряну отчитаюсь, он, как грёбаный эксперт, короче, воспользуется связью, ну, и перекроет по максимуму кислород этой сволочи усатой, как может. Мы с Игорем такого намутим, что этот гад, можно сказать, пороху нюхнёт. Мы начнём не с мести, а с тотальной изоляции. Он сразу написал Игорю Радаеву в Telegram: «Игорян, я такое узнал, просто волосы дыбом встают! Эта тварь усатая, оказывается, тут в Питере еще до моего поступления копыта свои волосатые отметила, когда на аккредитацию приезжала в СПбГУ. И, представляешь себе, этот козёл не просто так отметился, а по полной программе — весь поток крыл херами, а потом к девкам приставать стал, а Катьку Тихонову, мою одногруппницу, чуть ли не изнасиловал прямо на столе после пары! Мне Катька ночью про это рассказала, до сих пор отойти не может от шока. Я думаю, она приукрашивает, но факт угроз — это факт. Вот я и думаю теперь – как бы нам этого гада усатого на чистую воду вывести, чтоб неповадно было девок обижать почем зря, а то ведь он, скотина, так и будет дальше выёбываться! Да и в целом неплохо бы его приструнить, суку!». Игорь тут же позвонил Толяну по видео. На лице Радаева был виден неподдельный, звериный шок и возмущение. — Пиздец, ну и новости! — первым делом произнёс он. Заметив девушку возле Смирнова, Игорь спросил её: — Привет, ты Света? — Так точно, — ответила Верёвкина, немного смутившись. — Игорь Радаев, друг Толяна. Ты мне, Свет, скажи вот что: этот хер усатый, помимо угроз выебать, ещё что-то делал с девчонками? Просто такие ублюдки, как он, до хера на что способны и редко останавливаются на одной жертве. — Не только со мной и Катькой, — Света заговорила увереннее, чувствуя себя в безопасности рядом с Толяном и под надзором Игоря, хоть и незримым. — Он приставал к Тане Елизаровой, Марине Чекановой, Лизе Роговой... Лапал Галю Иванову, лез целоваться к Маше Ульяновой... Он выбирал самых тихих, самых уязвимых, тех, кто не даст сдачи. — Я в рот того кувыркал... — ошарашенно округлил глаза Игорь. — Маньяк ебучий, что им, блядь, вообще движет?! Только власть и безнаказанность, наверное. Жаловаться на него, я так понимаю, уже бесполезно. Я вот слышал, что он... собирается в СПбГУ преподавать устроиться. Я не знаю, правда это или нет, но слух по Новосибирску уже пошёл. — Чего, блядь?! — откровенно удивлённо выпалила Света. — Я кого угодно жду в этой богадельне, только не эту тварь! — Судя по тому, что, как я понял, в СПбГУ уже некоторым известно о выходках этой твари, — продолжил Радаев, — хер его туда пустят. Но, зная, какой он хитрожопый, можно полагать, что он в любую сраку без вазелина влезет. И вот что я думаю. Скажите всем девкам, чтоб отгораживались так, как я Толяну советовал. На звонки из НГУ трубку не брать или сразу на хуй посылать. Даже если найдёт — ни хера не сделает, только пугать будет. Но разве вас это пугает? — Немного... — призналась Света, не желая скрывать свою человеческую слабость. — Пиздец как... — на контрасте с Верёвкиной ответил Толян, который уже пережил психоз и знал цену страху. — Так не должно ж пугать! Я вот чего предлагаю, — многозначительно поднял палец Радаев. — Поспрашивать надо у преподов ваших, в курсе ли они о каких-то подобных действиях Дмитриева. Если подтвердят, будем как-то действовать дальше. Информация-то нужна всегда, как патроны. Только она поможет нам быть во всеоружии. И вот тогда мы ему, блин, точно, на хрен, чё-нить кого-нить где-нить когда-нить, блин! — А что конкретно? — По ходу придумаем, это я пока так, утрированно, — сказал Радаев. — Я, кстати, недавно с Кнопкиной твоей виделся. Привет тебе передавала. Скучает, говорит. Через меня тебе подарок передаёт. Сегодня должны привезти. Там что-то милое. — Это ужасно мило, — признался Мозговой. — Она ведь обо мне так заботилась, пока я в дурке лежал, так мило общалась... Она тоже, как и Света, стала моим якорем. — А я думал тогда, что тебя там никуда не выпускают, в смирительную рубашку облачили... А нет, тебя, несмотря на скуку, обслуживают, как в лучших домах ЛондОна и Парижу! Тем не менее, блин... Поспрашивайте на потоке и у преподов за Дмитриева и его действия, а я ещё покопаюсь во всяких документиках и прочем. Ещё у себя в педе спрошу, вдруг знают чего. Мои однокурсники вроде за него что-то слышали. Так что ещё погудим, называется! Игорь отключился, а Толян задумался над словами друга. — Светик, а кто из преподов ещё знает про Дмитриева? — спросил он, глядя Верёвкиной в глаза. — Ну, про него точно должна знать Ирина Петровна Свиридова, декан юрфака. Она тут на первом курсе введение в специальность вела, — задумчиво произнесла Света, теребя в руках чашку с недопитым чаем. — Она вроде как строгая, но справедливая. Если кто и в курсе про его закидоны, так это она. У неё связи. Ещё, наверное, Леонид Борисович... Семёнов, что ли... Как-то так его звали, замдекана по учебной работе. Тоже мужик вроде адекватный, по крайней мере, на вид. — Вот с них и начнём, Светик, — загорелся Мозговой. — Им-то, наверное, больше нашего известно. Я вот до твоего рассказа не подозревал даже, что Дмитриев такой чёрт! Лез к студенткам, хотя у самого вроде как девушка есть. Пиздец... Настоящий хищник, прикрывающийся должностью. — Что пиздец, то пиздец. А с виду казался адекватным... — Только казался, Свет, — сказал Толян, понимая, к чему клонит Верёвкина. — Я столько хуйни натерпелся, что кошмар! На втором курсе, как уголовка началась, он, короче, моих родителей обсирал, смеялся над смертью сестры. Он бил по самым больным точкам, по незащищённому. Если бы его слышала Маша в момент, когда он меня на пересдаче обзывал... Вот будь она жива, она бы наверняка не простила... Я вот не простил, когда он на семинаре начал обсирать моих родителей. Послал его в пизду и выбежал из аудитории. Заебал, право слово! — Какой урод! — Форменный, — согласился Мозговой. — Если человек урод, то это навсегда. И его нужно изолировать. Толян закрыл глаза, и перед ним возникла картина того дня. Скучный семинар по уголовному праву, аудитория 307, середина весны. Дмитриев, стоя перед доской, едко комментировал его ответ. — Смирнов, ну это же не серьёзно! Вы что, думаете, что ваше «гениальное» творчество кому-то нужно? Может, ваши родители, терапевт и воспитательница, так же плохо делают свою работу? У вас, я смотрю, и в семье с логикой нелады. И ваша покойная сестра… Она, видимо, тоже была не очень умна, если не могла… В этот момент Толян вспыхнул. Ярость затмила ему глаза, и он вскочил, ударив по столу кулаком так, что стол начал шататься. Это была не просто ярость, это был защитный механизм, вызванный болью. — Иди в пизду, долбоёб усатый! — прорычал он, перебивая Дмитриева и нарушая все правила приличия и академической иерархии. — Ещё одно слово, блядь, про моих родителей или Машу, и я тебя урою прямо тут, на глазах у всех, понял?! Толян схватил рюкзак и выбежал из аудитории, словно сбежал из тюрьмы, дрожа от адреналина и одновременно от страха перед последствиями. Он тогда ещё не знал, что это был лишь первый акт в его личной войне с преподавателем. — Я сейчас, Светик. Подожди. Толян вышел из комнаты, оставив Свету одну, и направился к выходу из общежития. Его остановила комендантша, Татьяна Андреевна Ломовая, грозная, но справедливая женщина, державшая в чистоте три этажа. — Толь, а ты куда? — спросила она, сложив руки на груди. — В универ, Татьяна Андреевна. Дело одно есть, неотложное, — коротко ответил Смирнов. — Это касается одной мрази. Может, слышали такое имя: Афанасий Александрович Дмитриев. — Что-то до боли знакомое... — задумалась комендантша, поправляя очки. — Слышала это имя не раз от студентов... Говорили, что это преподаватель... как его... уголовного права какой-то. — Точно! — кивнул Толян. — Он, короче, тут в Питере отметился ещё до моего поступления. И вы не поверите, Татьяна Андреевна, он такое, сука, вытворял, что я в ахуе! Лапал девок на парах, приставал, угрожал, что выебет, если какие-то условия не выполнят! И это ещё не всё! — Ну ты даёшь! — покачала головой Татьяна Андреевна. — Я, конечно, слышала, что он тут мутил что-то, будто кто-то жаловался на «повышенное внимание», но думала, ерунда. А он, оказывается, вон что! Ладно, Толь, беги, решай. Только осторожнее там с этим… Дмитриевым. Он, говорят, мутный тип. Из органов. — Буду осторожен, Татьяна Андреевна. Спасибо! Толян выбежал из общежития и направился в университет. По дороге он размышлял о том, как лучше подойти к декану и замдекана. Он понимал, что нужно быть максимально убедительным и предоставить доказательства, оформив месть в юридический, бюрократический запрос. В деканате его уже ожидала Свиридова. — Ирина Петровна, здравствуйте! — сказал Смирнов, подойдя к её столу. Свиридова оторвалась от бумаг и вскинула брови, внимательно оглядывая студента. — Доброе утро, Анатолий. Что у вас? — Ирина Петровна, у меня к вам деликатное дело, — начал Толян, стараясь говорить как можно увереннее. Его спокойный, но уверенный тон был тоном обвинителя, который уже выиграл дело и просто представляет вердикт. — Оно касается одного преподавателя из Новосибирского государственного университета. Дмитриев Афанасий Александрович, если вам это имя что-то говорит. Свиридова нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить. — Дмитриев… Кажется, да, что-то слышала. Фамилия знакомая. Он к нам приезжал, кажется, на какую-то конференцию, или по обмену опытом… Давно это было, точно не вспомню. А что такое? Толян глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Ирина Петровна, дело в том, что этот Дмитриев… Он, мягко говоря, ведет себя неподобающим образом. И не только в Новосибирске, как выяснилось. Он тут, в Питере, когда приезжал в этот университет, тоже отличился. Свиридова приподняла брови, явно заинтересованная. — В каком смысле «отличился»? Конкретнее, пожалуйста, Анатолий. Толян откашлялся, собираясь с духом и подбирая слова, чтобы не шокировать декана сразу. — Ирина Петровна, боюсь, что слова «неподобающее поведение» – это еще очень мягко сказано. Речь идет о многочисленных сексуальных домогательствах, о злоупотреблении властью, если говорить прямо. Свиридова вскинула голову, взгляд стал серьезным и внимательным. В её глазах Толян уловил мимолётную, едва заметную и наигранную искру узнавания, но сделал вид, что не заметил этого, и продолжил говорить. Он прекрасно понимал, что Свиридова не только знает Дмитриева, но и явно в курсе его «закидонов». Он подумал: «Вот же сука, всё прекрасно знает, но делает вид, что ни в зуб ногой! Лицемерная тварь! Но я буду играть по её правилам». — Сексуальных домогательствах? Анатолий, вы уверены в том, что говорите? Это очень серьёзное обвинение. — Более чем уверен, Ирина Петровна, – твердо ответил Толян, смотря прямо в глаза декану. – Я бы сам ни за что не поверил, если бы не услышал это от пострадавшей девушки. Студентка нашего университета, Катя Тихонова, моя одногруппница. Она мне ночью рассказала, что Дмитриев, когда приезжал сюда, вел себя, скажем так, крайне непристойно по отношению к студенткам. Угрожал, ругался, домогался. И это, насколько я понял, не единичный случай. Другие девушки тоже от него натерпелись, как выяснилось из моего разговора со Светой Верёвкиной из 450 группы. Он ещё в НГУ меня и мою группу доставал придирками, а тут... даже за девушек принялся, да и за весь поток! — Боже мой… — Свиридова откинулась на спинку кресла, словно поражённая громом. — Сексуальные домогательства… В нашем университете… И это преподаватель из другого вуза… Анатолий, вы понимаете серьёзность ваших слов? Если это подтвердится, будет скандал на всю страну! Нам придётся задействовать пресс-службу. — Понимаю, Ирина Петровна, как никто другой. Именно поэтому я и пришел к вам. Я не хочу скандала, если честно. Я хочу справедливости и превентивных мер. Чтобы этот человек больше не мог калечить жизни студентов ни в Новосибирске, ни здесь, ни где-либо вообще. Да, он уже не преподаёт, а работает исключительно в полиции, но он может снова вернуться к преподаванию, потому что работа в МВД не особо прибыльна! И это нужно остановить, пока он не устроился сюда. Я и мои друзья готовы предоставить все необходимые свидетельства и помочь в расследовании. Только, пожалуйста, помогите нам добиться справедливости законным путем, чтобы не пришлось прибегать к другим мерам воздействия. Вы же понимаете, о чем я говорю, верно? — Конечно, Анатолий, я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, — серьёзно произнесла Свиридова, собравшись с мыслями. Она несколько секунд молча смотрела на Смирнова, словно пытаясь оценить серьезность его намерений и правдивость слов. Затем, резко сдвинув брови к переносице, она решительно наклонилась вперёд. — Сексуальные домогательства — это вопиющее нарушение всех норм и правил, и мы не можем закрыть на это глаза, если ваши обвинения подтвердятся. Более того, если преподаватель из другого вуза позволяет себе такое в стенах нашего университета, это бросает тень на всю нашу репутацию. Мы должны разобраться в этом досконально и принять все необходимые меры. Я вас уверяю, Анатолий, мы не оставим это дело без внимания. — Замечательно. Доведите это, пожалуйста, до сведения Леонида Борисовича Семёнова и ректора Андрея Сергеевича Быковского. Я хочу, чтобы ситуация была предана максимальной огласке, чтобы все знали, что нужно принять превентивные меры. — Обязательно, Анатолий, — кивнула Свиридова. — Я немедленно свяжусь с Леонидом Борисовичем и Андреем Сергеевичем. В деле восстановления справедливости хороши любые средства. Уголовным наказанием тут не отделаться, судя по тому, что «пациент» занимает должность в Министерстве внутренних дел, поэтому, видимо, есть смысл прибегнуть к другим, административным и публичным мерам. — Вот и отлично, Ирина Петровна! — с облегчением выдохнул Толян. — Я уверен, вместе мы сможем добиться правды. Главное, чтобы этот Дмитриев не успел замести следы или, что еще хуже, не попытался навредить кому-нибудь еще. Он ведь, как я помню, опасный тип. — Не сомневайтесь, Анатолий, мы примем все меры предосторожности, — заверила Свиридова, кивнув головой. — Первым делом я свяжусь с Леонидом Борисовичем и Андреем Сергеевичем, как вы и просили. Затем мы соберем всю имеющуюся информацию о действиях этого… Дмитриева. И, если ваши обвинения подтвердятся, мы обязательно доведем это дело до конца, чего бы нам это ни стоило. Можете на нас рассчитывать, Анатолий. Университет не бросит своих студентов в беде. — Спасибо вам огромное, Ирина Петровна, — искренне поблагодарил Смирнов, чувствуя, как тяжелый камень упал с его души. — Я верю вам и надеюсь на вашу помощь. Если понадобится какая-то помощь с моей стороны или со стороны Светы, вы только скажите, мы всегда готовы. Он вышел из деканата, чувствуя себя победителем, и направился обратно в общежитие. По дороге он получил сообщение от Игоря в ВК. Радаев писал: «Толян, я только что узнал от девушки этого усатого хера, Ксюхи Зайцевой, что он собирается устроиться в СПбГУ преподавать уголовное право. У тебя там всё наготове? Это не слухи, это факт. Он уже подал документы». — БЛЯДЬ! — отрывисто, сквозь сжатые зубы, выкрикнул Мозговой, увидев слова «собирается устроиться в СПбГУ». — БЛЯДЬ! БЛЯ-Я-Я-ЯДЬ! С последним, уже более протяжным криком он рухнул на колени на асфальте и принялся рыдать, уперевшись в ладони лицом. Было видно, что ему трудно переварить ситуацию. Горячие и неуправляемые слёзы лились сами собой, и Толян не мог их контролировать, словно ментальный шлюз, сдерживавший боль полтора года, наконец рухнул. Его травма вновь захватила его, возвращая в прошлый год. — Сука... Говна кусок... — рыдал Смирнов. — Я не хочу... Не хочу, чтобы он был как здесь, так и в моей жизни в целом! Нет! Это было похоже на психоз, в который впал Толян в Новосибирске, когда узнал о своём отчислении из НГУ. — Какого хуя происходит?! — лихорадочно заговорил Смирнов, нажав на микрофон и начав записывать Игорю голосовое сообщение. — Вроде же ничто, сука, не предвещало беды, а тут ты с таким сообщением! У меня щас нервный срыв случится... Он будет здесь! Игорь сразу же позвонил другу по видео в Telegram. — Не знаю, насколько правдив факт, что этот гад планирует устроиться в СПбГУ, но вот Ксюха сказала, что видела у него на компьютере вкладку с сайтом универа. Как я и сказал, он уже подал документы. Но это только планы! Мы действуем, эта мразь планирует. Я вот сам ничего не понимаю, если честно, — стал вещать Радаев. — Однако вот какой момент я хочу уточнить. Ты поговорил с деканом? — Ага. — ответил Смирнов, с трудом сдерживая рыдания. — Она обещала разобраться и сделать всё, что в её силах. Она доведёт это до сведения ректора и замдекана. — Огонь. Я знал, что не зря это предложил! — сказал Игорь. — Слушай, декан — это хорошо. Это «законный путь». Но у нас есть и наш, «второй акт», будем это так называть. — Насчёт самого факта я Светке расскажу. Кажется, я знаю, что делать! — решительно произнёс Толян, вытирая слёзы. Ему снова был нужен план, чтобы вырваться из эмоциональной ловушки, из липких теней Красноводской. — Сейчас надо дождаться информации от декана и замдекана, а уже потом будем действовать дальше. Вернувшись в общежитие, Толян подсел к Свете, которая задумчиво уписывала за обе щеки омлет. — Светик, приятного аппетита, — проговорил он. — Спасибо, Толь, — улыбнулась Верёвкина. — Ты чего такой печальный будто? — Знаешь, Свет, — вздохнул Толян, — мне Игорь тут такое рассказал… Короче, этот урод, Дмитриев, таки хочет устроиться преподавать к нам в университет. Он уже подал документы, Игорь говорит. Света подавилась омлетом и закашлялась. Толян начал хлопать её по спине. — Что?! — воскликнула Света. — Он совсем с ума сошел? После всего, что он натворил? Его здесь быть не должно! — Видимо, да, — ответил Толян. — Игорь говорит, что девушка Дмитриева, Ксюша, видела у него на компьютере сайт нашего университета. — Это ужасно! — проговорила Света, сжимая кулаки. В её глазах загорелся тот же праведный огонь, что и у Алины Романовой. — Он же… он же опасен! — Я знаю, Светик, — сказал Толян, — но мы не позволим ему этого сделать. Я уже поговорил с деканом, она обещала разобраться. И мы с Игорем тоже не сидим сложа руки. — Что мы можем сделать? — спросила Верёвкина, готовая к действию. — Самый действенный вариант — это как минимум расклеить по универу листовки с ебальником Дмитриева и припиской типа «Избегайте его! Опасный маньяк!», — ответил Толян. — Это можно поручить Серёге Захарову. Он же у нас активный, как вошь на гребешке. Староста всё-таки. Они с Верой Ждановой могут этим заняться. — Отлично, Толь, — улыбнулась Света. — Это будет народный самосуд, превентивный удар, который мы нанесём, пока система, как всегда, неспешно разворачивается. Толян быстренько написал Вере Ждановой в Telegram, а затем закрыл ноутбук и наконец более-менее успокоился. Больше особо беспокоиться было не о чем: диплом дописан, первая часть плана по усмирению зарвавшегося Дмитриева выполнена, Света была рядом, да и настроение было хорошее. — Знаешь, Светик, мне с тобой хорошо, — признался Смирнов, наклоняясь к Свете. — Ты офигенная. Я не знаю, почему это говорю, но ты вытащила меня из моей головы. Ты мой свет, моя гавань в этом шторме. — Это взаимно, Толя... — улыбнулась растаявшая Света, прижимаясь к нему. — Ты очень позитивный, умный и добрый. И ты мой защитник, но и я буду твоей защитой. Они долго сидели, обнявшись, и Толян почувствовал, как напряжение, которое он испытывал, начало спадать. Он понял, что Света стала для него не просто однокурсницей, а близким другом, человеком, которому он мог доверять и с кем мог разделить свой второй акт оперы о самосуде.