Глава 8. Переговоры и мир

Дмитриев был поражён и сокрушён тем, что раскололся, как он думал, Марыне Каваляускайте. Он даже не понял, что перед ним была не его бывшая-прибалтийка, а гениально её изобразившая Тамара Кнопкина, к которой он не так давно приставал в лаборантской. Эффект от «Пропиздина» прошёл, оставив после себя мучения совести, острую, жгучую боль стыда и абсолютное опустошение. Дмитриев чувствовал себя пустым и отвратительным. Афанасий брёл по Невскому проспекту, погрузившись в мысли о друзьях, родной республике и о себе. Его дешёвый, но выглаженный пиджак теперь казался ему нелепой попыткой скрыть свою внутреннюю нищету. В наушниках играла «Группа крови» группы «Кино». Музыка Виктора Цоя всегда возвращала его в юность. Ему вспоминались посиделки во дворе с друзьями, гитара, песни под звёздами. В то время он был другим — открытым, честным, весёлым, мечтавшим о справедливости и честной работе. Тогда он ещё не знал, что работа в МВД и преподавательская деятельность так изменят его. Забыв о своих принципах, Дмитриев попал под влияние коллег в лице Тихонова, Рогова, Костенко и Молотковой, которые, как он теперь понимал, были просто мерзавцами, использовавшими его амбиции и неуверенность. Теперь, идя по вечернему Питеру, он чувствовал себя потерянным и опустошённым. Всё, что он строил, рухнуло. И он не мог винить никого, кроме себя. Впервые за долгое время он почувствовал, как тяжело нести бремя чужих ожиданий и собственных ошибок. Кто-то ткнул Афанасия пальцем в плечо. — Дружище, время не подскажешь? — провозгласил низковатый голос. — Да, без проблем, — Афанасий взглянул на часы на телефоне. — Двадцать два-сорок шесть. — Благодарю, — ответил незнакомец. — Алексей Соколов. А Вы? — Афанасий Дмитриев. Старший лейтенант МВД, второго отдела по Новосибирску. Афанасий вгляделся в Соколова. Это был высокий, интеллигентного вида мужчина в аккуратном пальто. — Стоп, мне кажется, я Вас где-то уже видел! — произнёс он. — Мы не могли пересекаться ранее? — О, вполне может быть, — ответил Алексей. — Я был практикантом на юридическом факультете НГУ, вёл финансовое право, замещая Елену Константиновну Молоткову. Да, это было трудно, но мне нравилось. Ныне я в СПбГУ работаю на той же должности. — Я преподавал уголовное право, — сказал Афанасий. — Я слышал краем уха, как вы читаете финансовое и принимаете экзамены. Вы довольно талантливый специалист, в отличие от тех, кто остался там, когда я уволился. Эти... — он попытался подобрать слово. — Эти сектанты... Они никогда мне не нравились, но я делал вид, что нормально к ним отношусь, чтобы не обидеть. Особенно не радовали двое: Рогов и Костенко. Может, помните таких. — Конечно, помню таких. Но не согласен насчёт «сектантов». Они просто типичные преподаватели, придирчивые и дотошные. Возможно, вы слишком остро воспринимали их критику. Неподалёку заиграл уличный музыкант и запел что-то из Битлз. Афанасий улыбнулся. Он ощутил какую-то ностальгию, которая была слаще и чище, чем его горькие мысли. Внезапно к ним подошёл какой-то парень. — Алексей Сергеевич, я хотел бы спросить... — обратился он к Соколову. — А, Кирилл! — обрадовался Соколов, узнав своего студента. — Что вас интересует? И, кстати, фамилию напомните? На потоке много Кириллов. — Таранов, — ответил студент. — Так вот. Алексей Сергеевич, я хотел уточнить несколько деталей по самообложению в финансовой системе. Интересует конкретно инициативное бюджетирование и ТОС, если вы, конечно, понимаете, о чём я. Просто я, изучая курс финансового права, по которому буду выступать на конференции в НГУ, очень заинтересовался конкретно этими вопросами. Пока Соколов со студентом увлечённо обсуждали вопросы финансового права, Дмитриев отошёл к фонарному столбу и задумался, облокотившись на него. «А ведь мои студенты были такими прекрасными... Вот такими: целеустремлёнными, жаждущими знаний, как этот Таранов! Зачем, ну зачем я вёл себя с ними, как козёл?! Я же сам когда-то был таким!» — думал Афанасий. Ему вспоминались все его «подвиги». Перед глазами проносился момент, когда он выгнал с семинара по уголовному праву Лену Кузьмину из Юр-2-612, когда она поправила его, потому что он ошибся в трактовке. Его высокомерие не позволило ему признать ошибку. Он также вспомнил, как пытался втирать студентам о «сектантах» и «обществе потребления», на деле маскируя собственную зависть. Самым ярким было воспоминание о том, как он доводил Толяна Смирнова, Мозгового, которого, несмотря на свою едкость, тайно уважал, а также, как ныне отчислившаяся третьекурсница Алёна Романенко из Юр-2-320 в СПбГУ на прошлогодней «аккредитации» поставила его на место. Последнее он запомнил особенно хорошо. Это было после столкновения в коридоре, когда Алёна шла на занятие по уголовному праву с Алексеем Александровичем Сергеевым. — И, знаете ли, Алёна Дмитриевна, — сказал Дмитриев тогда, — смените эту вульгарную блузку на что-нибудь более скромное. Не пристало студентке юридического факультета так вызывающе одеваться. Потом на него накричал физрук Валерий Сергеевич Савченко, который, видимо, служил в спецназе, судя по его манере общения и хватке. Савченко, не любивший «ушлёпков из регионов», отчитал Дмитриева за приставание к Алёне, как прапорщик на плацу отчитывает рядового за какой-нибудь залёт. — Я всего лишь сказал Романенко, что ей не идёт эта блузка, — сказал Афанасий, высокомерно глядя Савченко в глаза. И вот тут Алёна, явно не боясь ответить, поскольку была остра на язык, окончательно потеряла терпение от наглости Дмитриева и бросила так, чтобы слышали все, прежде чем показать ему средний палец и уйти: — Пошёл на хуй, пидор усатый! Я тебе сейчас твой дипломат, сука, в жопу затолкаю! Пока он ругал себя в мыслях, к нему подошёл парень, лицо которого он сразу узнал. — Добрый вечер, Афанасий Александрович, — поздоровался парень. — А, Максим, это вы? — обернулся Дмитриев. — Черепанов или как вас там... Что у вас? — Я хотел бы извиниться перед вами за тот семинар, где мой ответ прервали. Я переволновался, а вы... и ребята... не дали мне продолжить ответ. Именно это «извинение» от студента, перед которым Дмитриев был виноват сам, сломало последнюю стену. Афанасий, как будто что-то вспомнив, внезапно зарыдал. Слёзы градом текли из глаз, как будто застланных пеленой. — Афанасий Александрович, что с вами? — спросил наконец закончивший разговор с Соколовым Таранов, изумлённо глядя на бывшего преподавателя. — Вы... плачете. — Кирилл, я... Просто... Расчувствовался... — захлюпал носом Дмитриев. — Какой же я был... Слова не подобрать правильного... Придурок я был! Я всё испортил! Ему будто сделалось дурно от понимания собственной дурости. Черепанов раскрыл тетрадь со своими университетскими заметками и зачитал: — «Дмитриев — очень хороший преподаватель. Если бы только не придирался к каждому слову, к каждой мелочи, я бы претензий не имел. Уважаю Афанасия Александровича, но есть раздражающие моменты, которые следовало бы исправить». Вот это про вас. — Максим... Я не знаю, как реагировать... — продолжал всхлипывать Дмитриев. — Это лучшее, что я когда-либо слышал о себе. — Я писал это о вас, когда вы впервые придрались к моей однокурснице, Екатерине Тихоновой, — признался Черепанов. — Я... Я был неправ... — продолжил корить себя Дмитриев. — Я хочу, чтобы вы меня простили... Я идиот. — Не нужно это говорить, Афанасий Александрович. Просто вспомните, кого вы обидели, и извинитесь перед ними. Тогда вам станет легче. Я слышал, что искупление вины облегчает жизнь. — Я... попробую, — наконец перестал плакать Афанасий. У него в глазах мелькнул огонёк. — Я сейчас же, блядь, поеду в третье общежитие СПбГУ, найду там Смирнова, если он там, и извинюсь! И перед его друзьями тоже! — загорелся Дмитриев. — Это очень важно! Я не хочу чувствовать себя говном. Я устал быть объектом ненависти, да и не могу ненавидеть тех, кого внутренне глубоко ценил. Даже того же Смирнова, пострадавшего из-за меня и моих бывших коллег... Мне и три года не отмыться... Дмитриев будто бы внезапно осознал, что извинения — единственный путь к искуплению. Он не просто хотел восстановить репутацию, а вернуть себе то чувство собственного достоинства, которое потерял. Он понимал, что его высокомерие, угрозы и манипуляции были лишь попыткой скрыть собственную неуверенность и страх. Страх быть «недостаточно хорошим» как в глазах своих коллег, так и в глазах Ксюши. Разговор с «Марыной» стал катализатором, который разрушил его защитную оболочку и заставил посмотреть правде в глаза. — Афанасий Александрович, не надо самобичеванием заниматься, — успокаивая Дмитриева, произнёс Черепанов. — Просто скажите всё в лицо тем людям, которые из-за вас пострадали, больше ничего такого не нужно делать. Дмитриев кивнул и направился к остановке общественного транспорта. Было видно, что он хотел добиться мирного решения своих проблем. Подъехал автобус, и Афанасий, зайдя в него и расплатившись, погрузился в музыку и скроллинг ВК. Он нашёл страницу Кати Тихоновой и увидел её фотографии с Толяном, Ирой и Светой Верёвкиной. Он понял, что едет не к одному врагу, а к целой команде, которая его ненавидит. До самого университета он не думал ни о чём. Выйдя на остановке, он зашёл в общежитие, где его встретила вахтёрша Клавдия Павловна Морозова. — Здравствуйте, вам кого? — вопросила она, глядя на Афанасия. — Добрый вечер. Мне бы увидеть Смирнова Анатолия с юридического факультета. В какой комнате он живёт? — Сто шестьдесят третья, — ответила Морозова. — На третьем этаже. У вас есть пропуск? — Какой пропуск? Я старший лейтенант МВД. — глянул на вахтёршу Дмитриев. — Просто в гражданском, потому что отпуск. Он продемонстрировал Морозовой удостоверение, полученное в 2018 году. С фотографии на корочке на неё смотрел двадцатичетырёхлетний Дмитриев с серьёзным взглядом, полный нерастраченного идеализма. Вахтёрша кивнула и открыла турникет. Дмитриев поднялся на третий этаж. В комнате тем временем Игорь, Толян, Ира и Катя Тихонова увлечённо болтали о чём-то своём и смеялись. Ребята обсуждали недавний триумф Тамары, и Катя, обиженная Дмитриевым одной из первых, чувствовала себя защищённой. Дмитриев как можно громче постучал в дверь комнаты 163. — Кто стучится в дверь ко мне с толстой жопой на ремне? — с иронией спросил Игорь, отрываясь от разговора. Он не узнал стука, но был готов к любому повороту. Толян пожал плечами. — Сейчас узнаем. Он подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял бледный, осунувшийся Афанасий Дмитриев. — Толя, здравствуй... — неуверенно произнёс Дмитриев, явно нервничая. Толян застыл на пороге, удивлённо уставившись на незваного гостя. За его спиной Ира и Катя переглянулись, а Игорь настороженно поднялся с кровати. — Явился, блядь, не запылился, — произнёс Радаев, делая шаг вперёд. — Меньше всего ожидали тебя тут увидеть, поганец. — Дмитриев? Ты что здесь делаешь? — недоверчиво спросил Смирнов, не скрывая враждебности в голосе. — Я… это… — замялся Афанасий, переминаясь с ноги на ногу. — Я пришёл извиниться. Перед всеми. — Ну давай, вещай, коль припёрся, бля, — кивнул Игорь. — Разрешаю. И постарайся, чтобы твои слова не звучали как очередная манипуляция. А то знаю я таких «извиняющихся». Накосячат, потом напиздят с три короба, и не поймёшь, где искренность, а где манипуляции! Дмитриев собрался с мыслями и заговорил уже другим, надломленным тоном: — Сегодня я встретил двух своих бывших студентов и бывшего коллегу-практиканта. Во время разговоров с одним из студентов я... расчувствовался, и ко мне пришло осознание того, что я во многом неправ. Я понял, что был слишком строг и требователен к своим студентам. Я не всегда был справедлив и часто переходил границы. Я хочу извиниться за своё поведение и за те обиды, которые я причинил Смирнову, его одногруппникам и вообще всем студентам, с которыми работал. Я был высокомерным дураком, и это моё искреннее раскаяние. — А что насчёт твоих бывших коллег из НГУ, а? — спросил Игорь, сузив глаза. — Как же Тихонов, Рогов, Костенко? Зачем надо было изначально с ними спутываться, если ты теперь считаешь их «сектантами»? — Я… — Дмитриев запнулся, ища подходящие слова. — Я был слеп. Я думал, что они мои друзья, но они использовали меня. Они… они говорили мне, что я должен быть строгим, что я должен контролировать студентов. Что иначе «сопляки сядут на шею». Я… я поверил им. Плюс мне казалось, что моя девушка, Ксюша, меня недостаточно любит, поэтому я и делал какие-то, возможно, неосторожные выпады в сторону студенток. Я искал подтверждения своей значимости. Я хотел быть для кого-то авторитетом, потому что чувствовал себя никем. — А, то есть, тебе внимания и любви не хватало? — глянула на Дмитриева осмелевшая Ира. — Тогда какого хуя от твоих угроз изнасилованием Катя Тихонова рыдала и продолжает рыдать, вспоминая их?! Это не про недостаток любви, это про злоупотребление властью! — Я… я не хотел её обидеть, — пробормотал Дмитриев, опустив голову. — Я просто… я просто хотел, чтобы она меня боялась. Я хотел почувствовать контроль. — Боялась? — переспросил Толян, нахмурившись, и сжал кулаки. — Ты хотел, чтобы она тебя боялась? Зачем? — Я… я не знаю, — пробормотал Дмитриев. — Я просто… я просто хотел, чтобы она знала, кто здесь главный. — Главный? — усмехнулся Игорь. — Ты думал, что ты здесь главный? Ты ошибался. Здесь никто не главный. Здесь все равны. И твоя власть закончилась, когда ты переступил черту, маньяк в лейтенантских погонах. — Я… я понимаю, — пробормотал Дмитриев. — Я был неправ. — Ты был неправ во многом, — сказала Катя, глядя на Дмитриева с презрением, в котором уже проглядывала жалость. — Ты оскорблял нас, угрожал нам, унижал нас. Ты думал, что мы будем молчать? Ты думал, что мы будем терпеть? — Кать, подожди, — успокоил Тихонову Игорь, после чего обернулся к Дмитриеву: — Что ты готов предложить, чтобы все, кого ты обидел, тебя простили и всё забыли? Игорь задал этот вопрос, потому что видел в глазах Дмитриева искреннее раскаяние. Он, как и Толян, считал, что каждый человек заслуживает второго шанса, только если человек, как сам Игорь говорил, «не последний мудак». Игорь сам в прошлом совершал ошибки, и ему повезло, что рядом были люди, которые его поддерживали. Он видел в Дмитриеве нечто большее, чем просто заносчивого препода. Он видел потенциал для перемен, а ещё его двигала жажда справедливости. Сгноить тех, кто когда-то обидел его девушку, Дашу, и Толяна — вот что ему на самом деле нужно было. Дмитриев для него был ключом к НГУ. — Как минимум помощь Смирнову с дипломной работой и предоставление всей информации о моих бывших коллегах, чтобы восстановить справедливость, — уже более уверенно сказал Дмитриев. — Вот это хорошо. А мы с ребятами тогда научим тебя дружить, — уже более тепло сказал Игорь. — Толя, какая у тебя там тема дипломной работы? — обратился Афанасий к Толяну. — Самосуд как форма восстановления справедливости в современной уголовной системе, — как по бумажке, ответил Мозговой. — И как пример, там взята та драка с тобой и твоими ручными обезьянками на преподах из НГУ. — Отличная тема, — провозгласил Дмитриев. — Но вот пример я бы поменял, потому что я официально открестился от того, что имел какие-то взаимоотношения с этими людьми. — Вот это хорошо. Я вот слышал от своих однокурсников в педе, что эти сволочи — Тихонов, Рогов и Костенко — нечисты на руку, — сказал Игорь. — Ты попался на их удочку и стал таким, как они, и этим сам себе много чего испортил. Что ты можешь рассказать об этих людях? Напомню имена снова: Андрей Матвеевич Тихонов, Борис Михайлович Рогов, Геннадий Савельевич Костенко. — Тут можно только одну цитату из сериала «Клиника» привести, — уверенно сказал Афанасий. — Сволочи! Сволочи, облитые сволочизмом, со сволочной начинкой! — А поподробнее? — прищурился Игорь. — Тихонов, Рогов и Костенко… — начал Дмитриев, понизив голос. — Они занимаются… скажем так, не совсем законными делами. Они берут взятки, подделывают документы, шантажируют студентов. Они… они настоящие преступники. — А ещё что? — спросил Толян. — Костенко приставал к наверняка известной тебе и твоему товарищу студентке Дарье Потаповой... лишь с одной целью, — вспомнил Дмитриев. — Трахнуть её?! — с ужасом предположил Толян. — Вот козёл! — Да, — подтвердил Дмитриев. — И не только её. Он приставал и к другим студенткам. А Рогов… Рогов вообще садист. Он любит унижать студентов, особенно тех, кто не может ему ответить. А Тихонов… Тихонов просто жадный. Он готов на всё ради денег. — Бля, вот скажи ты мне ещё тогда, на лестничной площадке, всё про этих выблядков, я бы, может, не прописал тебе тогда контрольную вертушку в голову, потому что лежачих не добивают, и срать, враг это или друг, — сказал Радаев, глаза которого загорелись яростью. — За свою Дашку я уёбка Костенко не прощу никогда. Мы с ней встречаемся, и я не позволю ни одной твари её трогать. Хорошо, что она вовремя дала съебастьяна из НГУ, а то бы пиздец был. Ладно, забили, блядь. У меня есть мыслишка насчёт того, что делать. — Так? — загорелся Афанасий. — Пиши у себя в ВК пост с раскаянием за мудачество, Толян тебя разблокирует везде и снесёт ролик с реакцией на твою срань, ты удалишь свой ролик про него, и мы с тобой наконец нормально познакомимся лично, потому что я вижу в тебе потенциал на то, чтобы измениться и стать хорошим человеком. Ты кажешься мне интересной личностью, Дмитриев, — продолжал Игорь, оценив нового союзника. — Хорошо. Я согласен. Толян достал телефон и разблокировал Дмитриева везде, где только можно было, даже на YouTube. В свою очередь, Афанасий написал пост с раскаянием в ВК, стёр со своего канала видео «Змей vs. Мозговой», а Толян — свою реакцию на него. — Отлично, — сказал Радаев. — Скажи девчонкам что-нибудь приятное хотя бы, а то только хуями их крыл. Ну, и про Толяна и его группу. Остальным, кого ты задел, я передам твои извинения. Начал Дмитриев с девушек. Он произнёс: — Вы очень умные, талантливые и красивые девушки. Я сожалею о том, что оскорблял вас и угрожал вам. Я был неправ. Я надеюсь, что вы сможете меня простить. Затем он сказал Толяну: — Толя, я хочу сказать, что ты и твои друзья — очень хорошие люди. Я восхищаюсь вашей смелостью и вашей силой. Я сожалею о том, что причинил вам боль. Я надеюсь, что вы сможете меня простить. Я постараюсь искупить свою вину. — Молодец, — кивнул Игорь. — Я знал, что ты золотой человек, несмотря на то что наделал говна. Что ж, давай полноценно познакомимся. Игорь Радаев, обозреватель на YouTube, известен как Русский Видеоигровой Задрот. — Афанасий Дмитриев, старший лейтенант МВД, — ответил Дмитриев, пожимая руку Игорю. — Приятно познакомиться. — Взаимно, — кивнул Игорь. — Ну, что ж, Дмитриев, теперь, когда мы разобрались с прошлым, давай думать о будущем. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет — тому оба. А насчёт твоего рассказа про твоих бывших коллег, мразей таких... Я думаю, у меня есть план, который восстановит твою репутацию, кредит доверия и, пожалуй, возвысит тебя в глазах студентов. — Да? — спросил Дмитриев. — Да, — ответил Игорь. — Мы с тобой объединим усилия и сгноим этих уродов. Я через своих педовских узнаю об этих троих всё, что знают они, мы вернём тебя в НГУ и поможем как-то их выдавить. Да, это ходьба по головам, это, возможно, самосуд, который ты так не любишь, но говно нужно вычищать. Молоткову, эту мерзкую ведьму, преподающую финансовое, тоже выдавим. Взяточница ебучая... Он вспомнил, как Толян жаловался на Молоткову, вымогавшую у него взятку за закрытие пересдачи экзамена. — Было такое, — подтвердил Смирнов. — 45 косарей требовала, пизда такая. А я на тот момент последний хер без соли доедал. И так за тот год отдал более 500 тысяч рублей. Ну почему всем так похуй на коррупцию в вузе?! — Так, план, в общем, следующий. После диплома твоего мы с тобой, Толян, вернёмся в Новосиб, возьмём Афанасия и начнём копать под этих уродов, чтобы восстановить, так сказать, историческую справедливость, — произнёс Игорь, будто вынося вердикт. — Толян, когда там у тебя защита? Сегодня какое число-то, я уже счёт времени просрал... — Двадцать пятое мая, — ответил Толян. — Позавчера предзащита была, всё прошло хорошо. Защита третьего июня. Я решил досрочно защититься, чтоб не как все. Да и успеваемость поправил, всё замечательно. — Афоня... Если можно так тебя называть... — продолжал Радаев. — Какой пример на тему самосуда ты можешь привести взамен приведённого Мозговым в дипломе? — Аналогичный оному случай был... Где же... В Красноярске не далее как год назад. Как там та шарага-то называлась... Катерина, не помнишь? — глянул Афанасий на Тихонову. — СФУ. Я туда поступать хотела сначала, — ответила Катя. — Там студентку и её одногруппниц препод прямо на парах унижал, руки распускал, а потом они ему пиздюлей всыпали. Подруга моя школьная. Соня Бережкова, по-моему. — СФУ? — переспросил Афанасий. — Точно. Там ещё видео в сеть попало, как эта Бережкова морду набила этому… как его… — Ковалёв, — подсказала Катя. — Иван Павлович Ковалёв. — Точно! — воскликнул Афанасий. — Ковалёв. Вот это отличный пример! — Короче, ребята, я считаю, проблема решена, — подвёл черту под разговором Игорь. — Ну, почти. Я щас напишу Верёвкиной, пусть они с Захаровым листовки с хлебалом нашего нового товарища срывают. Томке Кнопкиной напишем, что Дмитриев решил меняться, она свой скандальный рилс удалит. И всякие там акты-хуякты касательно Афанасия в СПбГУ отозвать попросим при наличии таковых. Толян, не составлял там деканат никаких бумажек? Толян задумался, вспоминая сведения от Свиридовой: — Бумажки-какашки... Нет вроде, не было ни хера. Только слова, обещание помочь с проблемой. Но, как говорится, Галя пробивает отмену — всё решилось. Вернулся Максим Черепанов с двумя большими пакетами продуктов. — Ну, вот и Макс подоспел, — улыбнулся Толян. — Игорян, знакомься, это Максим Черепанов, мой однокурсник. Музыкант, аранжировщик и просто хороший человек. — Очень приятно, — сказал Игорь, пожимая руку Максиму. — Я Игорь Радаев. Друг и сосед Толяна по дому в Новосибирске, обзорщик, как он. Тоже музыкант. Рад, что ты пришёл. Как раз вовремя. — Что-то случилось? — спросил Максим, оглядывая всех. — Случилось, — сказал Толян. — Наш старый враг превратился в друга. Максим, увидев Дмитриева, немного напрягся, но, услышав объяснения, расслабился. — Ну что ж, Афанасий Александрович, рад, что вы встали на путь исправления, — сказал Максим. — Не зря я вас уважал. — Да? — спросил Дмитриев, поражённый словами Черепанова. — Да, — ответил Максим. — Я всегда верил, что в вас есть что-то хорошее. За этим последовал небольшой фуршет. Катя сбегала к подруге в комнату, принесла вино, и вся компания выпила, отмечая перемирие с Дмитриевым и рождение нового, стратегического союза. — Это очень важно! — сказал Дмитриев, поднимая бокал. — За дружбу! За искупление! — За дружбу! — дружно ответили все. На столе были бутерброды с колбасой и сыром, фрукты, печенье и, конечно же, вино. Все болтали, смеялись, делились историями, как старые добрые друзья. Дмитриев, который ещё час назад был угрюмым и подавленным, теперь улыбался и шутил вместе со всеми. Он впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему принятым, а не просто уважаемым по должности. Всем было так весело и хорошо, что они не ложились спать примерно до часа ночи. А когда Дмитриев уехал, ребята ещё немного поговорили и разлеглись по кроватям, предвкушая будущий план и его исполнение.