Часть 28

Эрик молча принял предложенную одежду, чувствуя себя опустошённым и потерянным. Успокаивающие слова дворецкого о его безопасности лишь подчёркивали собственную ничтожность. Месяц. Целый месяц без неё. Причина его изгнания оставалась тайной, скрытой за непроницаемой завесой господских приказов. Он опустил взгляд на дрожащие руки. Внезапно в дверном проёме возникла высокая, худощавая фигура в строгом костюме, с папкой в руках. Врач. Его взгляд был профессионально отстранённым, лишённым всякого осуждения. — Добрый вечер, Эрик, — произнёс он мягким, но уверенным голосом. — Мы снова встретились. Рад видеть, что на этот раз твои раны не так ужасны, как в прошлый. Юноша кивнул, не в силах выдавить ни слова. Сердце сжалось от тягостного предчувствия. Врачебный осмотр, обработка ран — всё это необходимо, но сколько времени ему дадут на исцеление? Заживут ли они вообще? Возможно, некоторые останутся шрамами на всю жизнь, вечным напоминанием о том, кем он стал, а точнее, кем его сделали. Он лежал неподвижно, позволяя доктору осматривать и обрабатывать многочисленные раны, покрывавшие его тело. Но самым болезненным моментом оказалась обработка ануса. Каждый раз, когда врач касался этой области, Эрик вздрагивал и судорожно сжимал простынь, чтобы не закричать. Закончив, врач накинул на его бёдра простынь, велев лежать как можно дольше. — Вы не знаете, где госпожа? — спросил раб, поворачивая голову к доктору. — К сожалению, нет. Мне просто позвонили и попросили приехать осмотреть тебя. Сказали, у Катарины возникли неотложные дела, — ответил мужчина, убирая инструменты. — А теперь отдыхай. Эрик закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. "Отдыхай". Как он мог отдыхать, когда каждый вдох напоминал о её отсутствии, о пустоте, которую она оставила? Он чувствовал себя словно выпотрошенной куклой, оставленной на произвол судьбы. Слова врача, хоть и были профессиональными, не могли заглушить внутренний крик отчаяния. Он был всего лишь вещью, инструментом, который можно использовать и выбросить. И сейчас он был выброшен, ожидая своей участи в этой тишине, нарушаемой лишь собственным прерывистым дыханием. Он не знал, что будет дальше. Он почувствовал, как холодные пальцы врача коснулись его лба, проверяя температуру. — Ничего, — пробормотал тот, убирая руку. — Просто нервы. Тебе нужен покой, Эрик. И время. Время. Сколько времени нужно, чтобы залечить раны, которые не видны глазу? Сколько времени нужно, чтобы вновь обрести себя, когда тебя лишили всего, что делало тебя живым? Врач, закончив свои манипуляции, встал. — Я оставлю тебе воды и обезболивающее. Если почувствуешь себя хуже, позови дворецкого. Он знает, как со мной связаться. Он кивнул и вышел, оставив юношу наедине с его мыслями и тишиной. Эрик повернул голову к окну. За стеклом сгущались сумерки, окрашивая небо в призрачные оттенки фиолетового и серого. Где-то там, в бескрайнем просторе этого мира, была она — Катарина. И он не знал, суждено ли им встретиться вновь. Суждено ли ему вновь испытать на себе её изощрённые игры, или она уже решила отдать его своим подругам или тому мужчине? От одной мысли об этом раба пронзило омерзение. Он вспомнил, как этот незнакомец заставил его унижаться. Возможно, по истечении месяца его передадут дальше, а сейчас ему дали время на восстановление. Он почувствовал, как из глаз вновь потекли слёзы — слёзы боли и отчаяния. Эти слёзы приносили горькое успокоение, снимая нервное напряжение. Усталость взяла верх, и он погрузился в сон. Пробуждение было медленным, словно выныривание из глубокой, тёмной воды. Первое, что он ощутил, был лёгкий привкус металла во рту и ноющая боль в висках. Комната казалась ещё более тусклой, чем прежде, а тени от мебели вытягивались, словно призрачные руки, тянущиеся к нему. Юноша попытался пошевелиться, но тело отозвалось тупой, ноющей болью, напоминая о пережитом. Каждый мускул был напряжён, каждый нерв кричал от усталости и страха. Он снова посмотрел в окно. Ночь уже полностью вступила в свои права, и лишь редкие звёзды мерцали в чернильной вышине. Мир за пределами этой комнаты казался таким далёким, таким недостижимым. Катарина… Её образ мелькал в сознании, как обрывок сна, вызывая одновременно и тоску, и отвращение. Внезапно дверь тихо открылась, и в комнату вошёл дворецкий. Его лицо, обычно непроницаемое, казалось, выражало лёгкое беспокойство. Он нёс поднос с едой и напитками. — Ты проснулся, — произнёс он ровным, но каким-то непривычно мягким голосом. — Я принёс лёгкий ужин. Доктор сказал, что тебе нужно восстановить силы. Эрик молча кивнул, не в силах произнести ни слова. Он чувствовал себя опустошённым, словно из него выкачали всю жизненную силу. Он был пленником, игрушкой в чужих руках, и единственное, что ему оставалось, — это ждать. Ждать, когда его судьба решится, когда его снова бросят в пучину неизвестности. Он взял ложку, но еда казалась безвкусной, а вода не утоляла жажды. Всё, что он хотел, — это исчезнуть, раствориться в этой ночи, чтобы никогда больше не чувствовать боли, не испытывать унижения. Но он знал, что это невозможно. Его существование теперь было подчинено чужой воле, и единственным его правом было страдать. Дворецкий, уловив его тревожное состояние, поставил поднос на тумбочку и тихо произнес: — Доктор настаивает на покое. Если что-то понадобится, просто позовите. Склонив голову, он вышел, оставив юношу наедине с роем мучительных мыслей. Эрик отвернулся к окну, за которым простиралась непроглядная, безмолвная тьма. Лунный свет, пробиваясь сквозь плотные шторы, лишь подчеркивал его глубокое одиночество. Каждый шорох за дверью заставлял его вздрагивать, ожидая очередного вторжения в его хрупкий, уязвимый мир. Наконец усталость взяла верх, и он снова погрузился в спасительный сон. Но сон этот был недолгим и не приносил облегчения. Словно в тумане, перед его внутренним взором проносились обрывки воспоминаний, каждый из которых был окрашен болью и разочарованием. Он метался, пытаясь ухватиться за ускользающие образы, но они лишь дразнили его, усиливая ощущение безысходности. В груди нарастало давящее чувство, словно невидимая рука сжимала его сердце, не давая вздохнуть полной грудью. Утро принесло облегчение: сначала осмотр врача, затем освежающий душ и сытный завтрак. После этого он принял лекарства. — Как долго мне предстоит провести в этой комнате? До самого возвращения госпожи? — спросил он дворецкого на третий день своего вынужденного заточения. Наконец-то его оставили в покое, перестали мучить и заставлять делать то, чего он не желал. Но мысль о целом месяце взаперти казалась невыносимой пыткой. За эти дни он наконец-то смог выспаться, и теперь одиночество стало невыносимым бременем. — Госпожа разрешила тебе покидать комнату и даже выходить в сад, но только под присмотром, — спокойно сообщил дворецкий, словно читая его мысли. — Значит, я могу выйти? — с робкой надеждой переспросил Эрик, не веря своим ушам. Ему было совершенно безразлично, что за ним будут постоянно наблюдать; главное — возможность ступить на свежий воздух. — Да. — Тогда можно мне выйти прямо сейчас? — снова задал он вопрос, словно боясь, что передумают. — Хорошо, сейчас принесу вещи, — ответил седовласый слуга, его голос был ровен и спокоен. — А обувь? — с тревогой спросил Эрик. — На неё разрешение госпожа не давала, — строго произнес дворецкий, и его слова прозвучали как приговор, прежде чем он покинул комнату. Эрик опустил взгляд на свои босые ноги, ощущая прохладу пола. Это было ещё одно напоминание о его статусе, о той пропасти, что разделяла его и госпожу. Но даже без обуви, даже под бдительным оком надсмотрщика, возможность почувствовать траву под ногами, вдохнуть аромат цветов, увидеть бескрайнее небо – всё это казалось неслыханной роскошью. Он сглотнул, пытаясь унять дрожь в коленях. Когда дворецкий вернулся с простой одеждой – рубашкой и брюками, – Эрик принял их с благодарностью. Он быстро переоделся, чувствуя, как каждый шорох ткани, каждое движение тела отдаётся в нём новой, непривычной свободой. Он стоял у двери, ожидая, когда ему разрешат сделать первый шаг. – Пойдём, – коротко бросил дворецкий, открывая дверь. Юноша вышел в коридор, и его глаза жадно впитывали каждый новый вид. Свет, проникающий сквозь высокие окна, казался ослепительным после полумрака комнаты. Он шёл за дворецким, чувствуя под ногами прохладу паркета. Наконец, они оказались возле стеклянных дверей, ведущих в сад. Эрик замер, предвкушая. Дворецкий распахнул их, и в лицо ударил поток свежего воздуха, напоённого запахами земли, зелени и чего-то неуловимо сладкого. Раб сделал шаг вперёд, и его босые ступни коснулись прохладной, влажной травы. Он закрыл глаза, ощущая каждую травинку, каждый камушек. Это было не просто прикосновение к земле, это было прикосновение к миру, к жизни, к надежде. Он был свободен, пусть и на время, пусть и под надзором. И этого было достаточно, чтобы сердце его забилось с новой силой. Он провёл рукой по влажной траве, ощущая её упругость и прохладу. Каждый вдох наполнял его лёгкие живительной силой, смывая остатки страха и отчаяния. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву деревьев, рисовали на земле причудливые узоры, и Эрик чувствовал, как тепло разливается по его телу. Он медленно пошёл вперёд, не отрывая взгляда от раскинувшегося перед ним великолепия. Цветы самых разных оттенков тянулись к солнцу, их ароматы смешивались в воздухе, создавая пьянящую симфонию. Птицы пели где-то высоко в кронах, их трели казались музыкой свободы. Дворецкий шёл чуть позади, его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым. Раб знал, что он под присмотром, но сейчас это не имело значения. Важно было лишь это мгновение, эта возможность дышать полной грудью, чувствовать землю под ногами, видеть красоту мира. — Эрик, подойди ко мне, — прозвучал голос седовласого мужчины, заставив юношу вздрогнуть. С горечью, которая, казалось, пропитала каждое слово, Эрик спросил: — Нам нужно возвращаться? — Он подошёл ближе к дворецкому, чувствуя, как сжимается сердце. — Нет. Протяни руку, — приказал мужчина. Эрик, за столь короткое время успевший научиться безоговорочно подчиняться, тут же протянул кисть. В тот же миг на его запястье лёг холодный металл — странный браслет. — Что это? — голос юноши дрогнул. — Это браслет с датчиком. Он будет отслеживать каждый твой шаг. Так что даже не думай о побеге или о том, что кто-то осмелится тебе помочь. Здесь все знают, чем это грозит, — властно произнёс седовласый, его взгляд был острым, как лезвие. — А теперь иди в сад. Тебя позовут к обеду. Эрик почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не мог поверить, что его свобода оказалась под таким жёстким контролем. Словно в ответ на его мысли, дворецкий добавил: — Не стоит тратить время на размышления. В этом доме всё подчинено правилам, и ты, как никто другой, должен это понимать. Юноша кивнул, стараясь скрыть дрожь в голосе. Он развернулся и направился обратно в сад, где яркое солнце ласкало распускающиеся цветы, а птицы заливались песнями. Плевать на браслет — главное, не быть в заточении, почувствовать хоть миг свободы, пусть даже выдуманной.