И похоже, Буковски писал про нас

      В приглушённом свете ресторана, на белоснежной тарелке перед ним лежал тонкий ломоть фуа-гра, политый густым соусом из инжира. Синнер медленно разрезал деликатес остриём ножа, почти с хирургической точностью, и поднёс кусочек к губам. Деликатес таял на языке, оставляя после себя привкус, в котором смешивались жирная нежность и лёгкая горечь.       — …Но, кажется, осознание того, что умирать придётся не в одиночку, делает привкус приближающейся смерти чуточку приятнее, — добавил он негромко, словно комментируя еду.       Одри склонила голову набок и едва заметно улыбнулась.       — Если каждая твоя лекция сопровождалась вопросами жизни и смерти, то я не жалею, что прогуляла их, — ответила она, задумчиво поводя пальцами по ножке бокала. — Дай угадаю… Ты ведь знаешь, что в Ветхом Завете смерть — не конец. Там говорится м-м-м… Что жизнь и смерть — это не противоположности, а соседи. Однажды Авраам «присоединился к народу своему» — и в этих словах нет ужаса. Только возвращение домой.       Малек чуть приподнял бровь. Кажется она собиралась вернуться к теме божества в лице человека. Едва ли она догадывалась, кем являлся человек на расстоянии вытянутой руки, уплетающий уже кажется не блюдо, а её саму своими серыми глазами. Его глаза действительно вспыхнули интересом, но улыбки в лишний раз он себе не позволил. Лишь взял свой бокал, в котором отражался тёмный рубиновый блеск вина. Он покрутил его, зажав между указательным и средним пальцем, будто опытный сомелье, наблюдая, как медленно стекают по стенкам тяжёлые капли.       — «Присоединиться к народу своему», да, встречается в Ветхом Завете, например, в Бытии 25:8, когда говорится об Аврааме. Впро-о-чем… Мы заговорились, — расстянул он, чуть наклонившись к ней. Его дыхание коснулось её уха, и голос зазвучал тише. — Этот вечер я буду помнить долго.       Девушка знала: для него это и был комплимент. Он никогда не говорил прямо, но она была готова поклясться, что у сидящего напротив неё профессора судебной психиатрии по-любому встаёт (вопрос об её отчислении) на эти разговоры. Особенно когда его приравнивают к чему-то сродни божеству.       «Похож я на бога?» — ещё бы, да, да и да.       Будь она тогда послушной студенткой, которая честно таскалась бы на пары, а не обходила его кабинет за километр, возможно, свела бы судорожно ножки только от того, что он повысил бы тон голоса на какой-нибудь пустяк. Но так уж сложилось, что часть студенческих лет она числилась в лагере его боящихся, а не обожающих.       Сейчас же — другое дело. Иногда, сидя вот так напротив, она позволяла себе продумывать, какие ебанутые фантазии могли бы родиться из ситуации «профессор и бывшая студентка». Ну а что? У каждого свои слабости. Кто-то коллекционирует марки, кто-то шифрует интимные фото в папке «Курсовые», а кто-то… да вот она сидит, гонит фантазии про мужчину, который способен разложить человека на составляющие точнее, чем анатомический атлас.       Недостатки? Пфф. У кого-то недостатки в привычке бухать по пятницам, у кого-то «достатки» — в карманах, набитых купюрами, или под одеждой, где природа явно не обделила. Тш-ш-ш.       С другой стороны вряд ли имея высокую отметку «А» Одри, будучи студенткой, стала бы его, Малека то есть, терпеть: этот мужчина любил… всякое и имел свои личные установки. Да и сам он не стал бы возиться с ней — у таких всегда свой «правильный» взгляд на мир, а значит, сразу идут лесом.       Философски Синнер относился и к выбору женщин. Если спутница хотя бы отдалённо понимала, о чём он трындит за бокалом вина, и наутро не тянуло от неё варёной колбасой, то шансы у неё были. В противном случае — какая-нибудь лаборантка на одну ночь, и до свидания.       Но проблема всё равно оставалась. Что будет дальше? Разойдутся и оставаться одному опять, а люди вроде него в одиночестве начинают выть на луну. Их эго слишком голодно, чтобы кормить его лишь работой или очередным докладом. Просить остаться — для него унижение похлеще признания в любви, значит, придётся импровизировать. И она даже готова подыграть. Ну…       В чём-то Синнер и прав: без чувств секс превращается в бесконечную дофаминовую яму. Бесконечные эксперименты, вариации, методики. Чистый дьявольский рационализм. Может, влюбиться и впрямь не худшая идея, если альтернатива — вечные «свиданки на побегушках», которые уже реально раздражали.       И вот теперь, сидя напротив, она заранее знала: что бы Синнер ни выдал в конце этого вечера, ей придётся сыграть свою роль. Захочет разойтись по домам — она, чёрт возьми, притворится пьяной, но не встанет из-за стола. Если уж расходиться, то только после делёжки его спальни. А лучше — на утро, за чашкой свежесваренного кофе, когда запах будет впитываться в кожу и в память куда глубже, чем все его пафосные лекции про смерть.       Они поднялись из-за стола, и Малек, не утруждая себя подсчётами, оставил на блюдце несколько купюр. Одним движением снял с вешалки пальто и, не оборачиваясь, протянул руку в сторону стоянки. На тёмном асфальте под фонарём блеснула его машина — чёрный Maserati Quattroporte, угольно-глянцевый, с кожаным салоном и теми самыми дверями, что закрываются с хищным звуком, будто захлопывается капкан.       Иногда Одри задавалась вопросом: сколько дам разных возрастов сидели на этом пассажирском сиденье, пытаясь выглядеть не такими, какими были на самом деле. А сейчас… сейчас её меньше всего интересовало, как он поведёт её в «Астрею». Хотелось, чтобы он просто на секунду отвёл взгляд от дороги и заметил её лицо, прикрытое каштановыми прядями.       Не заметил. Она решила притвориться спящей. Голова слегка склонилась к окну, дыхание замедлилось, руки сложились на коленях. Всё шло по плану, пока тот вдруг не сбавил скорость, метнул короткий взгляд в её сторону и, молча, потянулся назад. С заднего сиденья он накинул на неё свой пиджак — дорогой, с резким запахом его парфюма и сигар. Она едва удержалась, чтобы не открыть глаза. Её сердце ухнуло вниз, а тело будто само вспыхнуло под этим невзначайным, но слишком откровенным жестом.       — Забавно… Мама сказала бы… На тех, кто рядом со мной, пиджак обычно ложится как прощальное покрывало.       Фраза прозвучала так буднично, как непрошенное откровение, а у Одри внутри всё дёрнулось так, будто он только что сорвал маску с её игры «сплю».       Пациента, с которого начинается первая самостоятельная практика, врач помнит всегда. Первый поставленный диагноз — он как первый раз, первый секс.       Одри чувствовала себя именно таким «первым пациентом», но не уверена, что прям первая… хотя прекрасно знала: оба они далеки от святости и она имела право так полагать. Синнер и она — два ангелочка с вырванными крыльями. Только у одного руки были куда более испачканы, чем у другого.       Если бы он сбавил скорость на повороте чуть раньше, может, её горло не вырвало бы этот жалобный писк, будто ей стало плохо. Театральщина уже надоедала, но что поделать — встречаться с начальством лицом к лицу, выходя из машины Малека, совсем не хотелось.       «Синнер, заверни в свою квартиру или отель, но не кидай меня в «Астрею», ну же…» — мысленно молила она, не решаясь открыть глаза.