Кто?..

Платьице на тонком стане весело извивается подолом, словно змейка – юркая, молодая совсем, неокрепшая, как весенний день; шаг – зелёная ткань, – кажется, ситцевый хлопок, – взметается ввысь; туда, в голубое ясное небо, пробиваясь сквозь густую листву, поближе к облакам и солнцу. На лицо, идеальное, без изъянов, падает на мгновение тень; на нём тут же расцветает широкая, счастливая улыбка. Собственное?.. сводит судорогой, как и тело; тонкие руки-палки нервно оплетают предплечья, силясь согреть постоянно мёрзнувшее тело. Спина сутулится, взгляд исподлобья, широко распахнутый, наблюдает за лёгким танцем с целым водоворотом чувств и поджатыми губами. Пока тонкая фигурка беззаботно кружится по двору, изумительно вписываясь в атмосферу полного достатка и радости, в глотке образуется ком, нос отчаянно щиплет, а мимо пролетают воспоминания: учащающиеся ссоры родителей, громкая ругань отца, чужие срывы, проблемы с деньгами и тихо сказанное на улице, в лютый мороз после очередного скандала, окончившегося недельным наказанием, младшим «Лучше бы я умер...» Фигура в платье легкомысленно ни о чём не думает, когда как вторая, одетая в простую белую футболку и леггинсы, сжимается всё сильнее, желая поскорее исчезнуть. Её мучает зависть, горечь и обида: когда одни страдают, другим всё ни по чём? Где справедливость? Неужели... в этом вся суть? Что пока одни не знают никакой печали, другие мучаются, как в Аду? Ком в горле становится совсем невыносим. Солёный привкус слёз отпечатывается на языке, нервно слизавшем скатившуюся к подбородку каплю. В ушах раздаётся как будто бы издевательский переливчатый смех спереди и тихий голос матери из прошлого, в который раз рассказывающей подростку, – ещё ребёнку, – насколько же ужасен его отец, все родственники и как она должна стараться всего этого избежать. Ха. А как это сделать, когда ты чувствуешь себя ведёрком для сбора всякого дерьма? Чужая боль отравляет... Страдания усиливаются под воздействием окружающих... Прорубь на озере сверкает среди снега уже не так очаровательно. На танцующую падает солнечный свет, когда как на вторую – глубокая тень. Одна купается в лучах славы, получает овации и слушает комплименты, изящно делая пируэт, когда как другая, порой не в силах даже с кровати встать от усталости и мелькающего всё чаще предательского вопроса «а ради чего?..», с каждым днём чувствует, как на шаг становится ближе к своей гибели. Что ещё немного, и остатки от давно возведённых и повреждённых стен рухнут окончательно, пробьют самое дно, низвергнув в пучину отчаяния и... убив. Раз и навсегда, без шанса на спасение... Просто... уничтожат. Раздавят, как какую-то мошку. Она ведь ничто по своей сути... Ей нет смысла жить. Тем более, когда в голове всё чаще проскальзывает мысль о том, как всем стало бы легче жить, если бы её не было. Если бы тогда, много лет назад, мать взялась бы за голову и не позволила ей появиться на свет; если бы она, окружённая толпой, но одинокая, попав бы под грузовик; если бы в один момент её бы поплыл не стало... Всем ведь станет легче. Верно? Голова кружится от голода и размышлений; ноги незаметно для остальных, но ощутимо для хозяйки подгибаются, грозясь отказать. Ей страшно не хочется, на самом-то деле, исчезать. Так многого можно ведь достичь, побывать в стольких местах, создать что-то своё, новое... Но... Но сил больше нет... Они все были потрачены на подавление рыданий и поддержание улыбки в людных местах... Они оказались потрачены впустую на тех, кого хотелось называть друзьями... На всякий мусор и хлам, на чтение ночью, однажды после которого ей влетело так, что она до сих пор вспоминает с содроганием... ..И главное ведь, и жаловаться не на что. Не бьют, не гнобят. Так, может быть, это в ней самой что-то совсем не так?.. Слишком многого хочет? Мира в семье, понимания и поддержки? Так, может, раз она такая слабачка, ну её, эту жизнь? Зачем отравлять чужие? Танцовщица делает очередной поворот, порхая над нагревшимся асфальтом, как бабочка, поднимает глаза на застывший в тени силуэт, переполненные искрящейся, щемящей нежностью и добротой, такие... заботливые и родные, что у второй из груди вырывается всхлип, сотрясающий всё тело, задушенный, хриплый, как у какого-нибудь зверька. Ветер колышет волосы обеих: одни – красиво лежащие на плечах кудрями, другие – сухие и ломкие, грубо вычесанные и словно ненавистные хозяйке. Молчание висит недолго, но в нём проносится столько слов, что и за всю жизнь иногда никогда не скажешь. Танцовщица улыбается чуть шире, приободряя будто бы фигурку с поникшими плечами, глядящую в ответ утомлённо, с безысходностью, но каким-то намёком на надежду. Взмах рукой – красивый, торжественный, последний, – и отступ назад. К краю бездны, на которой всё это время опасно балансировала. Так... Кто же я? И кто останется в конце?

Какая часть автора падёт, а какая вознесётся до абсолюта?