3. Добро… пожаловать

      Снова раздался тихий смех — легкий, как утренний туман, будто он вовсе не имел веса. Я и не думал, что можно смеяться так — беззвучно для мира, но оглушительно для того, кто слушает.       Смеялся ребенок. Тонкий, женский голосок, в котором звенела странная, липкая радость.       Я поднялся и сделал нерешительные шаги вперёд, пытаясь заглянуть за угол, откуда, как мне казалось, доносился звук.       Пальцы предательски дрожали, но, пересилив это грызущие изнутри чувство, я все же выглянул.       Там было пусто.       Но в тишине отчетливо послышался тихий, быстрый шлёп босых ног где-то неподалёку.       Здесь ещё кто-то жил?..       Да. Жил.       И был нам очень рад.       Мэри мелькнула мимо — её тёмные кудри качнулись на бегу, словно поймали ветер. Смех, звонкий и переливчатый, разлился по коридору и проникал под кожу, находя самые уязвимые места. Он был слишком громким для этого тёмного, пустого дома, и оттого звучал неправдоподобно.       Она появилась внезапно, будто выжидала момент, чтобы показаться. Но в этом было что-то чужое, отчуждённое, словно её радость не принадлежала ей самой. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: в этом смехе не было тепла — только тень, что играла в девочку и носила её облик.       Я не успел её окликнуть — она пронеслась мимо, будто нас рядом вовсе не существовало. Лёгкий запах цветов, смешанный с пылью и холодом старого дома, ещё витал в воздухе, а сама она уже исчезла.       И от этого стало по-настоящему страшно.       Будто я видел не человека, а пустой силуэт, лишённый плоти и души. Казалось, стоит моргнуть — и я вовсе не смогу вспомнить, была ли она здесь на самом деле, или же это лишь проделка дома, его мрачных стен и мрака внутри.       Я ещё не знал, что именно моя интуиция в тот миг пыталась спасти меня. — Рики… пойдём обратно, — выдохнул я.       Кожа пошла мелкими мурашками, а зубы начали выбивать дробь — то ли от холода, то ли от липкого, подступающего ужаса. — Да… конечно, — ответил он, но в голосе уже слышалась неуверенность.       Мой брат кивнул, растерянно оглядываясь — всё вокруг начинало его пугать. Мысль о том, что девочка Мэри устроила всё это специально, явно точила его изнутри.       Он начал искать дверь глазами, и я видел — взгляд словно скользит мимо неё, как будто та исчезает, стоит лишь попытаться сфокусироваться.       Но, подойдя почти вплотную, Рики вдруг недоумённо произнёс: — Ручки нет.       Я замер.       Как это — нет? Мой взгляд, полный недоверия, встретился с его.       Может, она отвалилась с этой стороны? Дом ведь старый… Но что-то подсказывало мне, что это не обычная поломка. На нашем районе, где мы обошли каждый закоулок, подобного я не видел никогда. Для нас это было немыслимо.       Рики опустил взгляд, будто надеясь найти хоть что-то, что поможет. Вскоре он поднял с пола маленький, ржавый, но удивительно крепкий гвоздь и присел у замка.       Металл тихо скрипел, когда он попытался провернуть его внутри скважины. Но сколько бы он ни копошился, дверь оставалась закрытой, как запечатанная изнутри.       А если бы у нас был ключ?..       Мы бы вышли отсюда сразу?       Вопрос, на который никто никогда не даст ответа.       Я медленно повернул голову, чтобы ещё раз оглядеться, — и по спине прошёл ледяной холод, сравнимый с январской стужей. — Рики… — позвал я тихо, почти шёпотом.       Дёрнул его за рукав, надеясь, что он оторвётся от замка. Но брат был слишком увлечён — склонившись к двери, он что-то бормотал себе под нос и пару раз выругался. Его слова тонули в вязкой, гулкой тишине, будто их поглощал сам воздух. — Жди… — сказал он, не глядя на меня. — Я пытаюсь открыть дверь.       Воздух стал каким-то тяжёлым, как в душной комнате, где давно не открывали окна. Я ощущал, как в горле поднимается знакомый ком — тот самый, что недавно с трудом сглотнул. — Рики… — голос мой дрогнул, и я почувствовал, что нервы вот-вот сорвутся. — Рики! — выкрикнул я громче, чем собирался, крепко обхватив его плечи руками. — Чего, малой?! — не выдержал он, резко обернувшись, и прикрикнул на меня.       Но мне в тот момент было всё равно — крик или шёпот, всё тонуло в том нарастающем ужасе, что бился внутри.       Каждая клетка, каждое нутро кричало: мы здесь лишние.       Я сглотнул и с трудом выдавил: — Там… на нас кто-то смотрит…       Я почувствовал, как плечи под моими руками едва заметно дрогнули, будто брат пытался осознать смысл моих слов. Он медленно повернул ко мне весь корпус тела, и я, дрожащим пальцем, указал на тёмный силуэт, что притаился за углом лестницы второго этажа.       Она высунула голову сбоку от перил, наблюдая за нами своими бездонными, почти чёрными глазами.       Брат, не сводя с неё взгляда, медленно выпрямился и завёл меня за спину — даже тогда, перед лицом чего-то непостижимого, он продолжал заслонять меня собой.       Я моргнул… и вдруг на её месте показалась Мэри, та самая девочка, что привела нас сюда. Но в её взгляде уже не было ни капли тепла, а улыбка натянулась так же неестественно, как и у меня в момент нашей первой встречи.       Ещё одно моргание — и образ рассыпался, как сухой песок, унесённый сквозняком.       Теперь перед нами стояла сгорбленная старуха с глубокими впалыми глазами, мрачными, как самая тёмная трещина в недрах земли. Её рот был перекошен, будто застывший в кривой гримасе, а всё тело — искривлено, нарушено, словно кто-то когда-то сломал его и неправильно собрал обратно.       На ней было лёгкое тёмное платье, которое поглощало редкие полоски света, пробивавшиеся сквозь треснувшие окна.       Она пошевелила длинными, костлявыми пальцами, и её потрескавшиеся ногти впились в рыхлую поверхность стены. Раздался мерзкий скрежет, обои зашелестели и рвались, штукатурка трескалась и осыпалась, а на месте её касания оставались глубокие, рваные борозды.       Кожа старухи имела нездоровый, желтоватый оттенок. Я смотрел на эти сухие, иссохшие пальцы с такими ногтями, что казалось — они рассыплются от того неестественного усилия, с каким она вцепилась в угол стены. — Будете плохо себя вести — вас заберёт Ведьма!       Эти слова матери всплыли в голове совершенно не кстати, будто кто-то шепнул их мне прямо в ухо.       Когда-то это было лишь глупое, почти шутливое напутствие, сказанное с лёгкой улыбкой, чтобы мы с братом вели себя прилично и не устраивали бедлам. Тогда мы смеялись, перекатывая это слово на языке, не веря в него.       Но тогда… тогда оно звучало иначе.       Словно в этих словах всегда пряталась угроза, а мы просто не замечали её, пока не стало слишком поздно.       Ведьма.       Казалось, само это слово стало тяжелее, впивалось в сознание, как заноза. Оно тянуло за собой шорохи, хруст старых половиц, шепот из-за стены…       Вы когда-нибудь слышали что-то одновременно абсурднее и страшнее?       С тихим, липким шорохом она наклонилась вперёд, будто стараясь получше запомнить нас. Два её тёмных глаза сузились в прищуре, и я никак не мог разглядеть зрачков — внутри этих провалов будто не было света. Одна половина рта дрогнула, растянувшись в искажённое подобие улыбки, тогда как другая осталась мёртвой, застывшей, будто парализованной. Кожа на этой стороне лица провисала, придавая ей ещё более жуткий, неестественный вид.       Медленно, почти нарочито, она высунула язык и провела им по губам. От этого жеста меня передёрнуло, словно ледяная волна прокатилась от затылка к пяткам.       Хватка брата на моём плече внезапно стала стальной, болезненной — он удерживал меня и одновременно оттеснял назад.       Я видел, как он напрягся, словно готовясь сорваться с места.       А я… я просто хотел домой.       Я услышал хриплый, рваный выдох — будто человек, проживший слишком много зим, пытался протолкнуть сквозь изношенные лёгкие остатки воздуха. Этот звук был влажным, надсадным, и почему-то казался ближе, чем она сама.       Я невольно оторвал взгляд от её перекошенного лица. Слева от нас темнел узкий проход в коридор. Там стояла густая, вязкая тьма, в которой не различалось ни пола, ни стен.       Мысли о том, чтобы броситься туда, не вызывали ни капли облегчения — бежать в эту черноту хотелось не больше, чем оставаться рядом с ней.       Тьма внутри коридора была иной — плотной, как ткань, из которой вырезают ночные кошмары. Она шевелилась, будто живая, медленно и неторопливо, и в её шёпоте беззвучного движения было что-то чужое… но до дрожи зазывающее.       Она медленно разомкнула вязкие, потрескавшиеся губы. Из щели между ними вырвался влажный, едва слышный присвист — воздух просочился сквозь неровные зубы, сероватые и тусклые, но всё же резко выделяющиеся на фоне её нездоровой, желтоватой кожи, в которую упирался мутный свет лампы.       Тишина вокруг будто сжалась, впуская только её дыхание.       Голос, прорезавший мрак, был хриплым, надломленным, словно вырвался из горла, которое слишком долго молчало. В нём было что-то простуженное, чужое, а слова — искажённые, полузадохнувшиеся — растворялись в глухих стенах дома, словно сам воздух здесь не хотел их передавать. — Добро… пожаловать…