4. Вся правда.

      Её слова стали словно спусковым крючком.       Я даже не заметил, как Рики резко толкнул меня в сторону того тёмного прохода. Видел его, значит, не только я. В следующий миг я уже бежал следом за братом, спотыкаясь о разбросанные вещи, что хрустели и катились под ногами.       Шаги гулко отдавались в пустоте, дыхание вырывалось из груди рваными клочьями. Я не слышал погони позади — ни шороха, ни скрипа, ни тяжёлых вдохов. Но ощущение, что нас всё же преследуют, липло к коже. Казалось, невидимый взгляд сверлил спину, и от него волосы вставали дыбом, будто каждая клетка тела знала — нас ведут глазами сквозь темноту.       Здесь и вправду можно было где-то спрятаться? В этом доме, который мы видели впервые в жизни, а она… сколько провела здесь? Десять лет? Двадцать? А может, целую вечность? Я не был уверен, что хотел бы знать ответ. Но одно я понимал точно: если бы нам выпал шанс уйти — мы ухватились бы за него.       Перед нами открывался целый ряд дверей. Казалось, внутри дом был куда больше, чем снаружи. Коридоры петляли, комнаты сменяли друг друга — настоящий лабиринт.       Это была гонка, и ставка в ней была одна — наши жизни. — Быстрее, быстрее!       Я не знал, слышал ли эти слова только в своей голове, или это брат подгонял меня. Но я бежал, сколько хватало дыхания, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом, слишком громким для дома, что снаружи казался таким маленьким. И только казался.       Стены по обе стороны мерцали бледным светом. Когда-то они, наверное, были белыми, чистыми, будто в новом доме. Но это было «давно» — ещё до того, как она здесь поселилась.       Пробегая мимо, я уловил в глазах короткий блик. Зеркало. Оно висело точно на уровне моего взгляда, и я готов был поклясться — в отражении мелькнуло что-то ещё, не только я. Чужой силуэт, тень или, может быть, взгляд, что следил за нами.       Мы свернули за очередной угол, и я не выдержал — привалился к стене. Горло выворачивало изнутри, сухость жгла, каждый вдох отдавался рваными хрипами. Хотелось пить, но приходилось лишь сглатывать вязкую слюну, давясь ею.       И вдруг — шаг. Лёгкий, босой. Совсем как тогда, когда мимо нас пронеслась Мэри. Но теперь они звучали глухо и далеко, хотя я ощущал каждый её шаг, будто отдающийся у меня в груди. — Я не могу… больше не могу… — выдавил я, хватая воздух.       Рики остановился рядом, сам тяжело дыша, стиснул зубы: — Ты всё можешь. Держись!       И вдруг он резко указал пальцем вперёд. — Мы уже здесь были. Смотри!       Вдоль стены стоял старый шкаф, такой же дряхлый, как и всё вокруг. Его поверхность была покрыта бурыми разводами, словно следами затоплений и старой плесени. Когда-то на дверцах, наверное, был узор, но теперь краска облупилась, оставив лишь тёмные пятна. Одна створка болталась на ржавой петле, покачиваясь от любого сквозняка и издавая жалобный скрип, будто стон. Казалось, она вот-вот оторвётся и рухнет на пол.       Вокруг шкафа стены были ещё более потрёпанные, чем в остальной части коридора: обои облезли, штукатурка вспучилась и осыпалась. Пол у его подножия был в трещинах и завален мелкой крошкой, словно шкаф стоял здесь веками, пережидая всех, кто проходил мимо.       Этот шкаф мы уже видели.       Мне снова бросилось в глаза зеркало. То самое, в котором я уловил неясный силуэт. Мы пробегали мимо него уже дважды, и вот теперь — третий.       Будто бесконечный лабиринт затягивал нас всё глубже, не выпуская наружу. А шаги за спиной казались ближе. Нет — они действительно становились ближе.       Мне стало совсем плохо. Мир поплыл перед глазами, и я с силой ударил себя по щекам, пытаясь вернуть ясность.       Воздух был тяжёлым, пыльным, вязким, он будто лип к лёгким, мешал вдохнуть. Паника нарастала, готовая сорваться в настоящую истерику. Каждый вдох был мучением, словно сам дом хотел задушить меня.       Мы и вправду бродили по дому, как по замкнутому пространству. Каждое новое место уже было нам знакомо, и от этого становилось только хуже — сердце сжималось, душа холодела.       Шаг.       Ещё шаг.       И — тишина.       В воздухе что-то повисло — густое, гнетущее, словно сама тьма замерла в ожидании.       Я обернулся, ещё до того зная, что увижу.       Старуха сделала несколько шагов в нашу сторону, и каждый из них отзывался мерзким, скрипучим звуком, будто полы под её ногами жалобно стонали. Кривые ноги скребли по полу, собирая на себя пыль и грязь, словно сама нечисть ползла из глубин этого дома.       Она остановилась, замерев на другом конце коридора, и её взгляд впился в нас.       Её нижняя челюсть задрожала, как у ребёнка на грани рыданий. Но вместо плача — раздался сухой, ломкий хруст, и рот начал раскрываться шире, чем позволяла человеческая природа. Кожа на лице натянулась, словно готовая разорваться под давлением.       Щека, что раньше безжизненно свисала, вдруг натянулась, будто струна, и лицо исказилось.       Оно и раньше не вызывало приятных чувств, но теперь стало по-настоящему невыносимым для взгляда.       Она подняла свой длинный, костлявый палец, и вдруг раздался пронзительный, рвущий уши визг. Он был таким острым, что казалось — звенит сам воздух. Стены затряслись, штукатурка посыпалась с потолка, а пол под ногами заходил ходуном, будто дом ожил вместе с её криком.       Зеркало, висевшее сбоку от Ведьмы, пошло паутиной трещин и с оглушительным звоном разлетелось, осыпавшись осколками, похожими на куски льда.       И в тот же миг что-то невидимое ударило мне в спину — будто холодная, липкая ладонь оттолкнула вперёд. Воздух вырвало из лёгких, в ушах зашумело.       Меня бросило вперёд, ноги не послушались, и я споткнулся о покосившийся стул, забытый в углу. Острая боль пронзила ногу, будто в неё вонзилось железо, но я не остановился.       Я помчался дальше, сломя голову, оставляя позади боль и мысли, будто сама жизнь толкала меня к бегству.       Рики подхватил меня под руки и, почти таща на весу, пронёс по узкому коридору, свернув сразу за два поворота. Его дыхание было тяжёлым, но шаги оставались быстрыми, решительными — будто он знал, что выбора нет.       Он распахнул первую попавшуюся дверь. Я не понял тогда, почему мы не побежали дальше, почему не искали выход.       Но теперь, вспоминая, могу ответить: если бы мы углубились ещё, дом бы снова повернул нас на круг, и мы столкнулись бы с ней лицом к лицу.       Рики тихо притворил дверь, и лёгкий хлопок разрезал тишину. В следующее мгновение поднявшийся сквозняк сдул со стола и полок целые стопки старых листовок. Они закружились в воздухе, словно рой бледных мотыльков, шурша и задевая стены. Вихрь поднял пыль, и она осела на языке, царапая горло. Я едва удержался, чтобы не выдать себя громким, навязчивым чихом.       Пожелтевшие, мятые, изъеденные временем листки покрывали пол и стены, словно омертвевшие листья. Чернила давно потускнели, но слова всё ещё читались.       На некогда белой бумаге чёрным шрифтом было выведено одно и то же:       «Пропал. Вы видели меня?»       Я наклонился ближе, и дрожащие буквы будто врезались в сознание. Я медленно читал имена, стараясь вникнуть в каждое, словно это могло что-то изменить. — … Пегги Вендел… Джон…       Пропавшие. Все — пропавшие.       С каждого смятого объявления на меня смотрели лица — улыбчивые, живые, такие, какими их хотели запомнить. Застывшие мгновения чужого счастья, отпечатанные на бумаге, которая теперь доживала здесь вместе с пылью и гнилью.       Брат стоял у двери, прислонившись ухом к рассохшемуся дереву, вслушивался в коридор, стараясь уловить хоть малейший звук.       А я… я всё ещё пытался осознать, что именно мы нашли.       К моей ноге прилип ещё один листок. Я поднял его и застыл. Лицо с него я узнал. — Мэри Финли…       В горле встал ком, воздух стал вязким, словно пыль, и я с трудом сглотнул.       Это были имена пропавших детей. И я даже не был уверен, правильно ли читаю буквы, но значение не менялось.       На смятом, почти разорванном объявлении о розыске с фотографии смотрела девочка — шесть лет; карие глаза; тёмные кудрявые волосы.       Её взгляд был детским, наивным. Таким же, как тот, что мы уже видели.       Она ведь действительно существовала? Та девочка, что вывела нас в этот дом, когда-то жила, дышала, смеялась? Или всё это — лишь обман? Работа Ведьмы?       Я знаю — она забрала себе её облик. Как кожу, как маску.       Взгляд зацепился за строку внизу объявления.       Дата пропажи: более двадцати лет назад.       У меня перехватило дыхание. Столько времени прошло с того дня? — Смотри… — прошептал я, подойдя к брату и протянув ему смятый, дрожащий в руках листок.       Голос сорвался, вырвался жалобным писком, словно я снова стал ребёнком. На душе было горько и мерзко. Моя голова и без того разрывалась от мрачных мыслей, и удержать ещё одну казалось невыносимым.       Рики молча вчитывался в буквы. Я следил за его лицом — видел, как глаза темнеют, как в них сменяются тени эмоций.       Это была злость? Ярость? Отчаяние? Или всё вместе — клубок, который невозможно распутать?       Комната была завалена десятками, сотнями таких листовок. Будто сама ведьма их собирала, вбирая в себя каждый штрих, каждую примету. И голос — он звучал так, как у Мэри… или она лишь подстроила его под себя, надеясь, что никто не заметит разницы?       Он сжал лист крепче, так что бумага чуть не треснула в его пальцах, и взгляд его налился решимостью.       Рики сунул листок обратно в мои руки и, отойдя от двери, хрипло прошептал: — Надо разбить окно…       Он схватил ножку от сломанного стула и занёс её над мутным, покрытым пятнами стеклом. Но внезапно застыл — в коридоре послышались шаги.       Мы оба окаменели. Я, всё ещё держа в руках скомканные листки, ощущал, как пальцы становятся ледяными и начинают мелко дрожать. Рики так и остался стоять с поднятой рукой, замерший, словно статуя.       Старуха прошла мимо. Её шаги были тихими, почти неслышными, будто босая ступня лишь скользила по полу. Они отдавались в ушах шероховатым шорохом, похожим не на поступь живого человека, а на движение тени, что крадётся по стенам.       Только когда её шаги стихли, брат медленно опустил импровизированное оружие. Он протянул руку и потрепал меня по волосам — жест, который я помнил с детства и который всегда придавал сил.       Я поднял взгляд на целое окно и встретился с собственным отражением. Там, в мутной глади стекла, нас было двое.       Мы были словно близнецы — одинаковые глаза, черты лица, та же упрямо сжатая линия губ. Разница была лишь в возрасте: его взгляд выглядел взрослее, тверже, а я… лишь ростом я не вышел.       Я боялся даже выдохнуть — страх был таким острым, что казалось, одно неосторожное движение выдаст нас.       И вдруг раздался мерный, тягучий стук. Мы напряглись, вслушиваясь. Под дверью появилась тонкая полоска света, будто кто-то включил лампу в коридоре. Но все лампы здесь были давно разбиты… и никакого источника света быть не могло.       Она просилась войти.       Сначала тихо, потом настойчивее — ногти заскреблись по гнилому дереву. Этот звук пробирал до костей. Я ясно представлял, как её искривлённые пальцы рвут древесину, как ломкие ногти отлетают мелкими осколками. От этой картины по коже бегали судороги, а во рту появилась металлическая горечь.       И тут сквозь хрип и скрежет прорезался шёпот. Чарующий, липкий, он тянулся сквозь щели, будто тонкая змеиная струя. Голос звучал женский, звонкий… и детский. — Открой… пожалуйста…       Едва слышный писк, от которого холодело сердце. Такой голос мог бы показаться безобидным, но зная, что скрывается за ним, я чувствовал лишь ужас.       И вдруг брат рванулся. С размаху ударил ножкой стула в дверь. Доски треснули, петли вывернуло, и Ведьму отбросило назад. Снаружи раздался глухой удар и сиплое кряхтение. — Давай! — выкрикнул Рики.       Я сорвался с места. На бегу сунул в карман скомканное объявление о розыске, как будто оно могло хоть чем-то помочь.       Мы мчались вниз по лестнице — только не вверх.       Потому что не знали, сколько в этом доме этажей.