Глава 4

Колокола ещё долго звенели в голове Николая после того, как перестали звонить. Казалось, они засели в его костях, вибрируя там, словно принадлежали не городу, а какой-то частной архитектуре внутри него. Он шёл рядом с Йосипой, и ему казалось, что Сплит — это не место, куда он приехал, а место, которое пришло к нему — незваный гость или, возможно, доверенное лицо. Они оказались во дворце, среди странных руин, где само время, казалось, жило своей жизнью. Римские камни дышали веками, подвалы были пропитаны воспоминаниями, перистиль светился факелами, хотя уже едва наступали сумерки. Колоннаду заполонили уличные музыканты, их скрипки, пронзительные и нежные, сплетались со смехом туристов. Йосипа указала на стены. — Диоклетиан построил это место как убежище, — сказала она. — Он думал, что покинет Рим, но оглянитесь — Рим последовал за ним. Изгнание никогда не работает так, как все думают. Николай горько усмехнулся. — Этот урок русские хорошо знают. Мы всегда носим Москву с собой, как бы далеко ни бежали. Она склонила голову. — И всё же ты продолжаешь бежать. Они забрели в тёмные коридоры под дворцом, где голоса торговцев, продающих лаванду и мёд, заглушались в сырой тишине. В воздухе пахло влажным камнем и бродящими фруктами. Шаги Николая разносились эхом, и на мгновение он вспомнил станции московского метро — подземные дворцы, построенные не для императоров, а для рабочих, хотя и дрожащие от имперского царства. — Видишь? — сказал он. — Вот мы, под городом. И всё же мы слышим музыку наверху. Так ощущается изгнание: ты всегда внизу, но песня всё так же просачивается сквозь камни. Йосипа посмотрела на него, словно думая, ответить ли утешением или правдой. Наконец она сказала: — Может быть, изгнание — это всего лишь синоним повинования. Позже, в кафе, спрятавшемся в узком переулке, они пили вино цвета ржавого железа. В воздухе витал густой дым, и споры велись на трёх языках одновременно — хорватском, итальянском и английском. Группа студентов за соседним столиком спорила о футболе, словно о философии; за другим столиком спорили о Тито, словно он был ещё жив и мог войти в любой момент. Йосипа наклониась, держась за стол. — Знаешь, почему в Сплите ночью так живо? — Потому что здесь никто никогда не доверял дню, — ответил Николай. Она рассмеялась, радостно хлопнув в ладоши. — Именно! День — для императоров, для чиновников, для туристов. А вот ночь — наша. Студенты рядом запели, на этот раз не клапу, а грубую, пьяную версию партизанского марша. Один из них кулаками по столу отбивал ритм, который всё кафе вскоре подхватило, голоса накладывались друг на друга, фальшиво, но яростно. Николай закрыл глаза. Песня напомнила ему о солдатах, поющих на платформах в военные годы, до того, как вагоны увозили их на фронт. Это была всё та же смесь неповиновения и страха, словно сама мелодия могла отогнать смерть. Когда песня закончилась, кафе взорвалось аплодисментами, и кто-то передал ему гитару. Йосипа подтолкнула его. — Спой что-нибудь русское, — прошептала она. Он замялся. Просьба казалась огромной, опасной, словно его попросили бередить старую рану. Но затем он медленно запел песню, которой его научила бабушка — тихую, скорбную, почти молитву. Сначала его голос дрожал, потом становился всё увереннее, пока кафе вокруг него не затихло. Когда он закончил, студенты подняли бокалы в знак приветствия. — Видишь? — тихо сказала Йосипа. — Ваше изгнание — наша песня, а наша песня — ваше изгнание. Это одно и то же. Они вышли из кафе поздно, когда улицы залились лунным светом. Мраморные камни под ногами сияли, подобно бледной реке, а море шептало где-то на грани слышимости. Они шли без направления, и Николаю казалось, что сам город направлял их шаги, словно Сплит хотел что-то доказать ему до конца ночи. В небольшом дворике они наткнулись на репетицию. Актёры в рваных костюмах выкрикивали реплики друг другу, их слова взмывали и падали, словно прибой. Режиссёр отчаянно размахивал руками, ругаясь на трёх диалектах одновременно. Йосипа усадила Николая на ступеньки и посмотрела. Автор пьесы был Брехт, объяснила она, хотя они её переиначили местными отсылками, импровизировали, вывернули наизнанку. Актёры обращались не к публике, а друг к другу, словно главным событием был не сам спектакль, а сам факт встречи. Николай вспомнил диссидентские чтения в московских квартирах, где стихи пересказывали шёпотом и литература была тайным рукопожатием. Когда репетиция закончилась, один из актёров заметил их. — Иностранцы? — спросил он по-английски. — Изгнанники, — ответила Йосипа за Николая. Актёр усмехнулся. — Тогда вам место здесь. Ближе к полуночи они поднялись на холм над городом. Оттуда внизу раскинулся Сплит: его гавань была освещена, словно ожерелье, а улицы казались лабиринтом света и тени. Бескрайнее Адриатическое море безразлично сверкало вдали. Николай молча стоял, пытаясь впитать увиденное. Он снова вспомнил поезда — эти бесконечные путешествия, дребезжащие вагоны, пейзажи, проносящиеся мимо, словно отброшенные сны. Но здесь не было рельсов. Город открывался в море, а море открывалось в пустоту. — Ты назвал это место петлёй, — сказала Йосипа, читая его мысли. — Но, может быть, это не петля. Может быть, это порог. Переступив его, ты уже не сможешь вернуться. Он повернулся к ней. — А если не переступлю? Она пожала плечами. — Тогда ты проведёшь всю жизнь, подслушивая у двери. Эти слова поразили его сильнее, чем он ожидал. Тогда он понял, что изгнание — это не только уход, но и решение не возвращаться. Раскол требовал ответа, но море продолжало разбиваться о камни, что бы он ни выбирал. Долго они стояли вместе, внизу шумел город, а за ним дышало море. И в этой хрупкой тишине Николай почувствовал, что он не русский и не иностранец, не изгнанник и не гость, а просто человек, стоящий на грани двух миров и прислушивающийся к песне, которая могла повести его вперёд.