Глава 3. Концерт 8

К середине сета Ноа уже понимал: этот вечер не даст того, за чем он вышел на сцену. Концерт не был провальным. В настоящем провале хотя бы была ясность: его можно было разобрать на части, назвать виноватых, вспомнить конкретный момент, где все пошло не туда. Уже после, в автобусе или гостиничном номере, можно было бы довести себя до нормального рабочего бешенства: вот здесь просел звук, здесь свет подвел, здесь зал не подхватил, а здесь он сам вступил на полсекунды позже. Плохой концерт можно было ненавидеть честно, а этот был просто вечером, который случился и не оставил после себя ничего конкретного, чтобы злиться по-настоящему. Во второй половине сета, начиная с «Limits», даже пошла нужная волна. Та самая, из-за которой люди потом выкладывают рилсы и пишут, что это был лучший вечер в их жизни, хотя Ноа со сцены прекрасно видел: до лучшего там было далеко. Из зала поднимались голоса, первые ряды тянули к нему руки, а телефоны вспыхивали над головами светящимися прямоугольниками. Себастьян делал все правильно. Брал чистейшие ноты в нужных местах, а между песнями развлекал зал с легкостью заправского шоумена. Тело помнило, куда идти, где развернуться, где дать первым рядам докричать за него полстроки, и в этом было самое неприятное: даже работая почти безошибочно, он все равно не чувствовал себя на месте. Какая-то часть Ноа весь вечер оставалась за кулисами, в другом освещении, за складным столиком с едой, с телефоном в руке и строкой поиска, где уже слишком много раз появлялось чужое имя. София Смит. После вчерашнего в нем осталось что-то неутоленное, и теперь любая реакция вполсилы попадала туда слишком точно. Все это не было Софией, но почему-то ощущалось так, будто говорило на том же языке. Ноа заметил, что в левой части зала, чуть дальше от баррикад, несколько рядов отвечали хуже остальных. Там меньше двигались, реже поднимали руки, слабее кричали в ответ — не было той жадной включенности, которая в хорошие вечера передавалась от ряда к ряду и возвращалась к нему горячей отдачей. Ему казалось, что люди в этой секции не слушали по-настоящему: переговаривались, смотрели на экраны, переводили взгляд куда-то в сторону сцены — так, будто перед ними не происходило ничего, что должно было хотя бы на час вытеснить собой весь остальной мир. Тогда зачем вы вообще пришли? — зло подумал он и почти сразу разозлился уже на себя. Себастьян чувствовал: это была глупая, несправедливая мысль. На любом концерте есть люди, которым нужно время, которые пришли за конкретными песнями, которые устали, отвлеклись или просто плохо видят сцену. Люди имеют право переживать вечер не так, как ему хотелось. Их билет не обязывал их отдавать ему себя полностью. Ноа понимал или старался понять. И все равно он снова возвращался взглядом туда, к этой маленькой неровности в общей картине, словно к синяку, который сам трогаешь, хотя уже заранее знаешь, что тебе будет больно. На первых строчках «The Drain» что-то случилось с ушным монитором: Ноа вдруг стал хуже слышать собственный голос. Он почти потерялся за гитарами, и на пару секунд пришлось петь скорее по памяти. Ноа сильнее сжал микрофон, вытянул следующую строчку и бросил короткий взгляд к пульту. Техник все понял почти сразу. Звук вернулся, но раздражения стало еще больше. К «Dethrone» все вроде бы выровнялось. Толпа стала громче, даже та левая зона словно восстала из мертвых. Свет прошел по первым рядам, выхватывая поднятые руки, лица в бликах экранов, людей у баррикад, которые тянулись к сцене так, будто еще немного — и расстояние исчезнет. Снаружи вечер наконец стал похож на тот, каким должен был быть с самого начала. Ноа видел, что зал ожил, но сам не ожил вместе с ним. Когда последняя нота растворилась в общем гуле, Себастьян, тяжело дыша, на пару мгновений остался под софитами. Потом поднял ладонь на прощание, развернулся и ушел за кулисы под рев, который еще долго бился о стены.

***

За сценой в нос сразу ударил запах пота, мокрых волос и чьего-то энергетика, оставленного открытым на ящике с оборудованием. Кто-то протянул Ноа полотенце. Себастьян взял его, вытер лицо, шею, провел тканью по волосам и не сразу понял, что сжимает ткань слишком сильно. — В конце хорошо разогнали, — сказал Николас, снимая бас-гитару. Ноа кивнул, не посмотрев на него. Хорошо. Формально Николас был прав, но от этого внутри ничего не менялось. — Ты живой? — спросил Джолли, проходя рядом. — Нормально. — Я тебя понял, чувак. Это значит, нет. — Тебя кто-то назначил проверять? — Да. Сам себя. Власть развращает. Ноа почти усмехнулся, но не дотянул даже до этого. Джолли, кажется, заметил, поэтому не продолжил, просто хлопнул его по плечу. Николас уже стоял у прохода, перекинув ремень баса через плечо, и что-то говорил Нику, который на ходу пытался открутить крышку бутылки. Все они постепенно стали двигаться в сторону гримерки — усталые и вспотевшие после сцены. Ноа пошел за ними, но остановился раньше, чем дошел до двери. София шла к ним уверенным шагом профессионального менеджера с рацией в одной руке и телефоном в другой. Возле нее маячил локальный координатор — высокий мужчина с покрасневшим лицом, в котором смешались усталость, тревога и желание переложить хотя бы часть тревоги на другого человека. Он что-то говорил, София слушала вполуха, одновременно читая сообщение на экране и отвечая кому-то в рацию. — Нет, — сказала она. — Не сейчас. Дайте им десять минут после сцены. Да, десять. Не пять. Если прессу нужно чем-то занять, дайте им воду и скажите, что блок начнется с задержкой. В рации что-то ответили. София коротко посмотрела на координатора, потом снова в экран. — Потому что они только что отыграли сет, вот почему. В этой фразе было что-то напоминающее защиту. Ноа не успел решить, неприятно ему от этого или наоборот, потому что София как раз подошла ближе. Их взгляды встретились не так, как в сериалах Netflix, где время вдруг останавливается, а все звуки предусмотрительно уходят на задний план. Время для него не остановилось — люди все так же продолжали двигаться между ними. София посмотрела на Ноа снизу вверх: быстро, внимательно, оценивающе. Как будто он был частью системы, которую нужно проверить после нагрузки. А уже через секунду повернулась к остальным. — Прессу сдвинули, — сказала она. — Сначала душ, переодеться, вода. Через десять минут вас заберут. Пожалуйста, без исчезновений. — А если я исчезну эмоционально? — спросил Джолли, вытирая лицо краем футболки. — Эмоционально можно, только физически не исчезайте, я вас умоляю. Ник улыбнулся. — Слушай, а можно ты останешься с нами до конца жизни? — спросил Ник. — Я уже привык, что кто-то говорит нам, где мы должны быть. — Пока рано привязываться, — сказала София. — Вы еще ни разу не пришли с первого раза. — Зато мы приходим эффектно. Короткий обмен с Софией будто немного разрядил обстановку. Парни расслабились: Ник усмехнулся, Джолли снова начал что-то комментировать, а Николас первым двинулся в сторону гримерки. Ноа молчал и все еще мучил в руках бедное полотенце, глядя куда-то в пол. София снова повернулась к нему. — Мне кажется, или на третьем треке тебя ушной монитор подвел? Он резко поднял взгляд, вытер шею и посмотрел на нее чуть дольше, чем требовал вопрос. — Ты заметила? — Ага. — Да ладно. Прямо оттуда? Ты соколиный глаз? Он кивнул в сторону прохода, где она стояла во время сета. — По тебе видно сразу было. Лицо буквально за секунду поменялось. Для Софии это, кажется, было рабочим наблюдением: на третьей песне что-то пошло не так, вокалист отреагировал, значит, нужно уточнить, насколько серьезной была проблема. Но в голове Ноа уже разворачивалась другая последовательность. Простая, почти примитивная, как цепочка коротких электрических замыканий: она смотрела — она заметила — она спросила. Три факта, которые сами по себе ничего не значили, но внутри почему-то сцепились так быстро, будто давно ждали друг друга. Она смотрела достаточно внимательно, чтобы заметить такую мелочь. Неужели. — И какое у меня было лицо? — спросил он с такой небрежностью, будто эта деталь не успела стать для него важнее, чем должна была. София не ответила сразу. Возможно, она просто выбирала, стоит ли продолжать. Может, она проверяла, в каком он настроении после сета. Или просто устала настолько, что не успела сразу вернуть себе обычную нейтральность. Ноа не успел понять, что именно мелькнуло у нее на лице. — Такое, будто ты собираешься уволить звуковика и всех техников сразу. Николас, стоявший неподалеку со стаканом воды, кивнул. — О да. Это лицо мы знаем. — У меня нет такого лица, — сказал Ноа. — Есть, — одновременно ответили Ник и Джолли. София почти улыбнулась. Только уголком губ, почти незаметно, но ее лицо на секунду будто оттаяло. Ноа вдруг впервые за вечер почувствовал себя включенным в то, что происходило прямо сейчас, а не в глухое раздражение, которое сопровождало его весь концерт. — Если что, я их уже предупредила. — О чем? — спросил Ноа. — Что в случае опасности надо не спорить, а просто сразу чинить. — Разумно. — Я стараюсь не терять людей на третьем дне работы. Ник начал шутить про «отчет о покушении на мониторинг», а София уже повернула голову к координатору, и именно это, кажется, заставило Ноа сказать быстрее, чем он успел решить, что говорит. — Значит, ты все-таки смотрела? Фраза прозвучала достаточно легко, чтобы сойти за продолжение шутки, и достаточно небрежно, чтобы со стороны в ней не услышали ничего лишнего. Но София услышала. Или просто уловила то, что он сам не успел до конца спрятать. Может быть, поэтому ее улыбка незаметно сошла с лица. — Конечно, я слежу за тем, что может повлиять на концерт. Ноа кивнул, будто именно такой ответ и ожидал. — Конечно. — Мне нужно закрыть пресс-блок, — добавила она уже спокойнее, глядя мимо него, туда, где координатор снова переминался у стены. — Так что не сейчас. Не сейчас. Она уже повернулась к координатору. — Комната готова? — Да, но у нас проблема с фотографом. Его нет в списке, но он утверждает, что ему обещали доступ. — Кто обещал? — Он говорит, кто-то из местной промо-команды. — Имя? — Не сказал. — Тогда доступа нет. — Он уже злится. — Ради бога, — сказала София. — Это его личный выбор. Координатор моргнул. София прошла мимо него по коридору, даже не проверяя, идет ли он следом. Через секунду он все-таки пошел за ней — уже тише, чем до этого. Ноа остался стоять у прохода. Кто-то задел его плечом, извинился на ходу, и этого хватило, чтобы Себастьян наконец сдвинулся с места.

***

В гримерке уже шумели: Николас занял душ первым и получил за это возмущенные комментарии. Брайан листал на камере только что снятые кадры и время от времени показывал кому-то экран. Ник сидел на диване, запрокинув голову, с бутылкой воды на груди. Джолли пытался открыть контейнер с едой и ругался. Ноа вошел, бросил полотенце на спинку кресла и только тогда заметил, что все еще сжимает челюсть. — Блять, да кто это закрывал? — пробормотал Джолли. — Человек с сильными руками и нелюбовью к гитаристам, — сказал Николас, не открывая глаз. — Если я сейчас сдохну голодной смертью после концерта, то вы все будете виноваты. — Очень трагично. Напишем балладу и включим в новый альбом. Назовем «Смерть шведа». Как тебе, Джолли? Ноа взял со стола бутылку воды. Она была теплой, почти противной, но он все равно сделал несколько глотков, потому что горло саднило после сета. Тело постепенно выходило из концертного напряжения: сначала тяжелели руки, потом неприятно остывала спина. Обычно в такие минуты он проваливался в усталость, и это было почти приятно. Сейчас усталость не помогала, а только делала мысли вязкими. Лицо буквально за секунду поменялось. Я стараюсь не терять людей на третьем дне работы. Не сейчас. Три фразы ходили по кругу, цепляясь друг за друга. — Ты сегодня как будто не здесь, — сказал Ник. Ноа поднял глаза. Ник все еще лежал на диване, но теперь смотрел на него из-под приоткрытых век. Голос у него был не насмешливый, скорее лениво-внимательный, как у человека, который не собирается устраивать разговор по душам, но достаточно давно знает тебя, чтобы заметить, когда ты ведешь себя не совсем обычно. — Я только что отыграл сет, — сказал Ноа. — Где мне еще быть? — Вот именно. После сета ты почти всегда либо мертвый, либо злой. А сегодня ты какой-то… Блин, ну другой. Как будто на своей волне. Джолли наконец победил контейнер. — У него там в голове отдельная радиостанция, я давно говорил. — Херню несете, — сказал Ноа без настоящей злости. — О, вернулся, — заметил Ник и снова закрыл глаза. Ноа хотел ответить, но дверь открылась, и в гримерку заглянула София. Все автоматически повернулись к ней: в туре менеджер в дверях означал, что пора переставать спорить с контейнерами, лежать на диване и изображать мертвых. — Ребят, напоминаю, через две минуты пресс-блок, — сказала она. — Я забираю Ноа и Ника первыми. Остальные пока остаются здесь. Ник поднялся с дивана, потянулся, поморщился и взял бутылку воды. Ноа тоже встал. Когда он проходил мимо Софии, она уже смотрела в телефон и сверяла список вопросов или, может быть, читала сообщения от команды. В проходе оставалось достаточно места, но она все равно чуть сместилась ближе к двери, так, чтобы коридор не оставался у нее за спиной.

***

Комната для прессы оказалась маленькой, низкой и слишком ярко освещенной. Белый свет делал всех уставшими и немного больными. На складных стульях сидели несколько журналистов, пара фотографов. На столе стояли бутылки воды, которые никто не открыл, бейджи, распечатки и чужой диктофон с мигающей красной точкой. Возле входа уже шел спор. Невысокий мужчина с камерой на груди говорил быстро и раздраженно, жестикулируя так, будто каждое движение должно было добавить его словам законную силу. — Мне сказали, что я могу снять первые десять минут блока. София стояла напротив него, не повышая голос. — Вас нет в списке. — Я понимаю, но мне сказали. — Кто? — Промо. Мне написал человек из промо. — Покажите сообщение. Фотограф раздраженно достал телефон, пролистал что-то, потом повернул экран к ней. София посмотрела, но не взяла телефон из его рук. — Здесь написано, что вы можете ожидать подтверждения. Подтверждения нет. — Серьезно? Я приехал сюда через весь город. — Я понимаю. — Не похоже. — Мне жаль, но доступа это не дает. На секунду стало тихо. Ник, стоявший рядом с Ноа, перестал крутить крышку бутылки. Фотограф посмотрел на Софию с выражением человека, который еще не решил, будет ли давить сильнее или обижаться. — Вы понимаете, что это смешно? Они уже здесь, я уже здесь, мне нужно просто десять минут. — Нет. — Почему? — Потому что вас нет в списке, подтверждения у вас нет, а то, что вы злитесь, не меняет ни первое, ни второе. Он усмехнулся. — У вас всегда такой подход к людям? София чуть наклонила голову. — К людям без допуска — да. Фотограф открыл рот, будто собирался возразить, но фраза не нашлась сразу. Он дернул ремень камеры на груди, усмехнулся себе под нос и посмотрел на промо-координатора так, словно теперь это уже его проблема. Промо-координатор, до этого старательно изучавший край стола, наконец поднял глаза. — Может, мы просто дадим ему пару кадров без вспышки? Это быстрее, чем… — Нет, — сказала София. Ноа почему-то посмотрел на ее руки. Телефон в одной, распечатки в другой; пальцы лежали спокойно, почти неподвижно, только край бумаги чуть выгнулся под нажимом большого пальца. Фотограф коротко выдохнул через нос. — Серьезно? София кивнула. — Серьезно. Фотограф в итоге ушел, бросив промо-координатору что-то злое вполголоса. София проводила его взглядом до самой двери, дождалась, пока та закроется, и только после этого повернулась к журналистам — так спокойно, будто спор у входа был всего лишь лишней строчкой в расписании. — Начинаем, — сказала она. — У нас пятнадцать минут.

***

Пресс-блок получился таким же, как большинство пресс-блоков к концу тура: вопросы вроде бы разные, но на вкус одинаковые. Про энергию концертов, про усталость, про то, как они менялись за последние годы, про планы после тура, про «темную эстетику», которую один журналист произнес с такой серьезностью, что Ник едва не подавился водой. Ноа отвечал достаточно хорошо для такого вечера. Голос стал спокойнее, напряжение ушло глубже, туда, где его можно было не показывать. Он говорил о туре, о публике, о том, что каждый город по-своему меняет сет, хотя на самом деле после определенного количества переездов города начинали сливаться так сильно, что отличить их можно было только по странностям площадок и качеству кофе. София села у стены, ближе к двери. Не на первый свободный стул у стола, рядом с промо-координатором, а на тот, что стоял чуть в стороне, спинкой почти к стене. Оттуда ей были видны и журналисты, и вход, и большая часть комнаты. Она выбрала это место сразу, будто заранее знала, где окажется удобнее. Ноа заметил, продолжая отвечать на вопрос. Потом заметил и другое: когда кто-то из ассистентов вошел слишком быстро и дверь осталась приоткрытой, София поднялась, закрыла ее до конца и только после этого вернулась на место. Без раздражения, без лишнего движения, как будто просто поправила деталь, которая не должна была оставаться неправильной. Он продолжал отвечать на вопросы, но часть внимания уже была у стены, на выбранном стуле, рядом с ее телефоном, лежащим экраном вниз на колене. — А как вы сохраняете эту темную энергию в живых выступлениях? — спросил журналист в очках, явно довольный собственной формулировкой. Ник не выдержал и опустил голову, пряча реакцию. Ноа поймал себя на том, что тоже почти улыбается. — Мы храним ее в контейнере за сценой, — сказал он после короткой паузы. — Но не всем показываем. Журналист на секунду застыл, пытаясь понять, шутка это или начало метафоры. Ник закрыл лицо рукой. У стены София опустила взгляд в бумаги, но Ноа успел увидеть, как она улыбнулась. Он тихо хмыкнул. Не удержалась. Ноа сначала сделал вид, будто ничего не заметил, и только потом широко улыбнулся.

***

После пресс-блока они вышли в коридор, где было прохладнее и темнее. Ник сразу направился обратно в гримерку, бормоча что-то про контейнер с темной энергией. Себастьян задержался у стены, делая вид, что проверяет телефон, хотя экран даже не разблокировал. София вышла последней. На ходу она что-то отметила в списке, потом наконец убрала бумаги под руку и прислонилась плечом к стене напротив, позволяя себе ровно несколько секунд неподвижности. — Контейнер за сценой? — сказала она. Ноа поднял глаза. — А что? Журналистам точно понравилось. Звучало убедительно. — Очень. Я почти поверила. — Почти? — Ты слишком быстро придумал. Я не специалист, но мне все же кажется, что настоящая темная энергия требует более сложной логистики. Себастьян слегка выпрямился, будто сам факт, что она продолжила шутку, вернул ему пару лишних процентов уверенности. — Наконец-то кто-то понимает масштаб проблемы. — Я сегодня весь день работаю с масштабом проблемы, — сказала София. — Просто раньше думала, что это называется тур-менеджмент. На минуту разговор стал почти нормальным. Без проверки, без резкого отката, без попытки понять, сколько именно можно взять из ее внимания, пока она не закроет доступ. Ноа прислонился к стене напротив, оставляя между ними достаточно пространства. — Тяжелый день? — Обычный. — У тебя «обычный» прозвучало как «не спрашивай». — Значит, ты правильно понял. — Даже не про контейнер? — Контейнер пока единственная светлая часть вечера. Он усмехнулся. София тоже, но устало, практически без сил. — Ладно, — сказала она. — Длинный день. — То есть плохой? — Нет. Длинный. — Есть разница? — Есть. После плохого я злая, а после длинного просто хочу сесть. — А сейчас? — Ну, сейчас я хочу сесть и не разговаривать с фотографами. София сказала это тем самым усталым тоном, после которого нормальные люди кивают, желают удачи и не мешают человеку наконец сесть. Ноа почти так и сделал. Почти. — Звучит как строчка из очень скучной песни, — сказал он вместо этого. София посмотрела на него и вдруг рассмеялась. Негромко, почти беззвучно, как смеются люди, у которых уже нет сил на полноценный смех, но есть ровно полсекунды, чтобы не сдержаться. Она опустила голову, прикрыла глаза, и в этом маленьком движении было что-то настолько обычное, что Ноа неожиданно почувствовал не победу, а облегчение. Вот так, — подумал он. — Значит, вот так она тоже может. — Скучной? — переспросила София, снова поднимая взгляд. — А ты, — он запнулся на полуслове, — читала мои тексты? — Я работаю с группой, Ноа. Я же не приехала сюда с закрытыми глазами. Так что да, читала. Его имя прозвучало спокойно, почти буднично, и все равно он услышал его слишком отчетливо. — И что, понравилось? — Местами — да. — Местами? — Это больше, чем я говорю большинству артистов. — Ну ничего себе. Теперь я почти польщен. — Почти — уже неплохо. Из-за угла появился тот самый промо-координатор, увидел Софию и сразу ускорился. — София, там по выезду вопрос. Водитель спрашивает, можно ли подогнать автобус ближе к восточному выходу. У западного сейчас толпа. София выпрямилась и ее улыбка исчезла — менеджер снова включилась в рабочий режим. — Нельзя. У восточного грузится техника. Пусть ждет команды охраны. — Он говорит, так будет быстрее. — Быстрее для кого? Рабочий на секунду завис, потом кивнул. — Понял. — Отлично. Спасибо. Он ушел почти тем же быстрым шагом, каким пришел. София посмотрела на часы. — Мне нужно проверить выезд. Ноа кивнул. — Конечно. Она уже собиралась уйти, но остановилась, будто вспомнила что-то не из списка, а из того, что весь вечер держала в уме. — И еще, — сказала София. Ноа посмотрел на нее. — Ты сегодня был как будто не совсем здесь. Опять эта фраза. Ноа задержал взгляд на ее лице, будто пытался найти там подсказку: упрек или лишнее любопытство — хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться и вернуть фразу обратно ей. Ничего такого не было. София сказала это так же, как раньше спросила про ушной монитор, только теперь речь шла не о технике. — Это что, замечание от менеджера? — спросил он. — Скорее просьба завтра быть повнимательнее к себе на сцене. Ноа хотел сказать что-нибудь легкое, чтобы вернуть разговор туда, где он только что был: контейнер, журналисты, длинный день, усталость. Но вместо этого спросил: — Жестко. Ты всем такое говоришь? — Нет. — Мне повезло? София чуть выдохнула через нос. Почти смешок, но не совсем. — Пока не уверена. Рация в ее руке зашипела, и чей-то голос сообщил, что у западного выхода снова проблемы с ограждением. София на секунду прикрыла глаза, будто мысленно переставляла еще одну задачу в очереди, потом поднесла рацию ближе. — Иду. Она уже сделала шаг, но снова посмотрела на Ноа. — Просто отдохни, если получится. Завтра будет хуже, если возьмешь это с собой в новый день. — Что «это»? София на секунду затихла. И эта пауза была не про него — скорее про то, что у нее не было времени подбирать формулировку аккуратнее. — Что бы это ни было. Она ушла к выходу, а Ноа остался стоять в коридоре чуть дольше, чем нужно. Ему вдруг стало трудно убедить себя, что это было всего лишь рабочее замечание. В гримерку он вернулся через несколько минут. — О, живой, — сказал Джолли. — Мы уже обсуждали, кому достанутся твои худи. — Тебе ничего не достанется, можешь не надеяться. — Почему? — Ты неуважительно относишься к наследству. Ник, сидевший на диване с телефоном, поднял глаза. — Все, теперь узнаю тебя. Теперь ты точно нормальный. — Я и был нормальный. — Нет, — сказал Ник. — Ты был как человек, который разговаривает с призраком, но призрак ему не отвечает. Джолли указал на него вилкой. — Красиво сказал. Запиши. Себастьян снял влажную после концерта футболку, бросил ее в сумку и взял чистую. Хотел ответить что-нибудь грубое, но почему-то не стал. Может, потому что Ник попал слишком близко, хотя сам не понял куда. А может, потому что сил отбиваться от чужой внимательности уже не осталось. Он переоделся, собрал вещи, проверил карманы. Телефон лежал на дне сумки экраном вниз. Ноа посмотрел на него несколько секунд, потом застегнул молнию.

***

Ночь была холодной и влажной, асфальт блестел под светом фар, возле фур двигались люди в черном, перетаскивая остатки оборудования. Фанаты стояли за ограждением: кто-то кричал имена, кто-то рьяно пытался снять хоть кусок происходящего. Для поклонников все это было магией: послеконцертная усталость, охрана, голоса, короткие команды, желание быстрее уехать и невозможность сделать это без еще десятка мелких задержек. Ноа вышел одним из последних. У входа в автобус уже образовалась небольшая пробка. Себастьян задержался рядом с фурой, чтобы не толкаться в проходе, и только тогда увидел Софию. Она говорила с водителем и стояла у автобуса чуть сбоку — снова так, чтобы видеть и вход, и ограждение, и служебный выход одновременно. Девушка слушала водителя, время от времени кивая, и что-то отмечала в телефоне большим пальцем. Один из местных подошел к ней со спины и окликнул: — София? Она не вздрогнула, только развернулась так, чтобы он оказался перед ней, а не за спиной. — Секунду, — сказала она водителю, потом посмотрела на мужчину. — Да? — Там по багажному отсеку вопрос. Можно я быстро покажу? Он сделал шаг ближе, пытаясь заглянуть в ее телефон, и София чуть опустила экран к себе. — Телефон не нужен. Что случилось? — Там один кейс не влезает, ребята думают переставить часть в салон. — В салон ничего не переставлять, — сказала София. — Что за кейс? — Черный, большой, с красной лентой. — Это свет. Он едет с техникой. Позовите Марка, он скажет, куда его поставить. — А если Марк уже ушел? — Тогда найдите Марка. Мужчина посмотрел на нее, видимо, ожидая более сложного решения, но София уже снова открыла заметки в телефоне. — И не стойте у двери, пожалуйста. Люди еще выходят. Он отступил почти машинально. — Да, понял. Ноа все еще ждал, пока освободится вход, хотя уже мог бы пройти внутрь. Он заметил это с опозданием и все равно не двинулся сразу. Его взгляд уловил как София убрала телефон ближе к себе, как развернулась так, чтобы человек больше не оставался за плечом, как одним спокойным «не стойте у двери» переставила его на полшага в сторону. Он уже видел что-то похожее сегодня: стул у стены, закрытую дверь, телефон, который она машинально убрала ближе к себе. Мелочи, которые почему-то оставались в памяти. Ноа поправил ремень сумки на плече и наконец сделал шаг к автобусу. София закончила разговор с водителем, положила телефон в карман и подняла глаза. Увидела Ноа. На этот раз не улыбнулась, но и не ушла обратно в рабочую нейтральность до конца. — Автобус готов, — сказала она. — Можете садиться. — Ты сейчас звучишь так, будто собираешь детей после экскурсии, — сказал Себастьян. — После сегодняшнего дня это не самое плохое сравнение. — Кто сегодня был худшим ребенком? — Ох, не хочу отвечать на вопросы, которые могут стать уликой. Ноа провел языком по внутренней стороне щеки, сдерживая улыбку. Из-за ограждения кто-то громко крикнул его имя. Потом еще раз — уже протяжнее, требовательнее, с той интонацией, будто одного звука должно было хватить, чтобы он обернулся. Обычно Ноа реагировал автоматически: короткий жест, взгляд, иногда подпись, если позволяли время и охрана. Сейчас крик помешал моменту, который и без того держался на тонкой ниточке. Он не обернулся и поднялся в автобус. Внутри было темно и тепло. Ноа прошел к своей койке, бросил сумку рядом и лег на спину, чувствуя, как автобус под ним едва заметно вибрирует. София вошла позже, когда выезд уже почти собрали. До салона она не пошла — остановилась в передней части, что-то сказала водителю, передала файл одному из техников и задержалась у прохода, быстро проверяя ряды. Девушка нашла его взглядом не сразу. Или не искала — просто дошла глазами до его места и остановилась. — Отдыхай, — сказала она уже тише, чем снаружи. — Завтра ранний выезд. Это вроде бы могло относиться ко всем. Но прозвучало так, что Ноа услышал как свое. — Постараюсь, — ответил он. София кивнула и вышла. Дверь закрылась. Автобус дернулся, потом медленно покатился с парковки, оставляя позади свет арены, фуры, ограждения и толпу, которая еще какое-то время бежала вдоль линии безопасности, скандируя название группы. Ноа достал телефон. Экран вспыхнул в темноте слишком ярко, почти ослепив его. Он уменьшил яркость, открыл браузер и остановился перед пустой строкой поиска. Палец завис над клавиатурой. Вчера поиск выдавал только старые отметки, рабочие строки и мутные фотографии из чужих постов. Сегодня деталей стало больше. Только ни одну из них Себастьян не нашел в интернете. Стул у стены. Закрытая дверь. Поворот корпуса, когда кто-то подходит сзади. Ровное «нет» фотографу. Ее смех в коридоре. Ты сегодня был как будто не совсем здесь. Он заблокировал телефон, так ничего и не вбив в строку поиска. За окном тянулась мокрая трасса, редкие огни заправок расплывались в стекле длинными желтыми пятнами. В салоне кто-то тихо кашлянул, потом снова стало почти спокойно. Ноа закрыл глаза, хотя сна не было даже близко. Открывать Google больше не имело смысла. Там было нечего искать. Все, что Себастьян хотел узнать, София начала выдавать сама — случайно, по миллиметру, даже не понимая, что он уже запоминает.