Глава третья

      Соул на удивление быстро пришел в себя — думаю, частично очерненная кровь повлияла на скорость регенерации его тканей. Я наведывался к нему пару раз в день, пока он соблюдал постельный режим, несмотря на постоянный присмотр этой Медузы. Я просто хотел его видеть. Желание это было не как у молодого папаши, который переживает за сына, отправленного впервые на секцию по борьбе. Это желание скорее походило на желание родителя увидеть первый шаг ребенка. Я хочу увидеть первое падение Соула «Итер» Эванса собственными глазами. Не думайте, что это любопытство холодного ученого. Мое желание продиктовано нежными чувствами садовника к его выжившему сорняку.       Подробности про Соула: он спит, слегка похрапывая, и его зубы почти такие же белые, как волосы, но не настолько белые, а скорее как молочно-белесый диван, на который падает едва заметная тень от тонких штор в медпункте, на котором я сейчас сижу. Я в сотый раз проверяю показатели: все в норме. Кроме крови. Если вы забыли, она черная.       На прикроватном столике иронично стоит баночка витаминов с железом; я сказал дочери Спирита-сенпая, что Соул недомогает от легкой анемии. Солнце печет мой затылок, и я задергиваю тонкие занавески. Это не сильно помогает, так что я иду к койке, у которой была тень. Моя голова болит до сих пор: всему виной яркий свет операционной лампы, а сейчас — солнце. Яркий свет мог плохо сказаться на мои посевные культуры с шоколадного агар-агара. В прочем-то, сад все равно усох.       Я вижу, как его белые брови хмурятся, а руки сжимают простыню. Кстати, он сгрызает мясо около ногтей своих худощавых пальцев. Стресс, который смог выйти только таким образом. Я смотрю на свои руки: они все в мелких царапинах. Я слышу гудение со стороны окна. Я захлопываю это окно. Гудение не прекращается.       Он открывает глаза, взгляд помутнен под действием анестезии. Я слышу болезненный стон, вижу, как ногти впиваются ему в ладони. Голос слегка хриплый, сонный:       — Черт... Где я?       Я говорю, что он в медпункте, после операции. Немного заторможенно он отвечает:       — Дерьмо.       Действительно. Дерьмо. В будущем я был бы обязан поговорить с ним о недопустимости бранной речи в присутствии взрослых. В будущем, где я был бы его отцом. Я игнорирую последнюю реплику и говорю, что он пережил удар демоническим мечом во Флоренции, церкви Санта-Марии-Новеллы. Он хмурится, видимо, вспоминает. Внезапно его правая рука резко находит очертания шва под футболкой. Думаю, шов немного ноет. Ноет плоть от давления изнутри. Красные глаза — глаза моей возможной жены — находят мои в страшном непонимании.       Да, тебе рассекли грудь.       — Это... шов?       Я своими же руками наложил его на твое тело.       Соул молчит. Рука все еще прижата к швам: я уверен, что они болят. Я объясняю ему последующий уход за ними. Мои глаза не покидают его: возможно, именно поэтому он так быстро отвернулся от меня. Дополнительная подробность про Соула «Итер» Эванса: у него есть привычка прикусывать внутреннюю сторону щек при достаточно сильном расстройстве. Сдерживает себя. Как похоже.       Тебе страшно?       Мой вопрос выбил его из колеи. Соул вновь повернулся ко мне, алые глаза широко открылись. Не такой алый, как зарево заката в сентябре, но достаточно алый, чтобы быть схожим с налитой соком клубникой, раздавленной неуклюжим кулаком взбалмошного ребенка.       — О чем Вы, профессор? Если я скоро приду в норму, чего бояться? — белесо-молочные зубы блеснули в полоске солнечного цвета, осветившей половину его лица. Рука сжимает футболку.       Не придуривайся. Я знаю, что тебе страшно. Тебе должно быть страшно.       Я не говорю об этом вслух. Вместо этого я едва качаю головой, мои глаза сползают с лица мальчика на его руку, сжимающую футболку. Я спрашиваю, болит ли шов.       — Да, совсем немного. Я думаю, это нормально.       Ты не думаешь, что это нормально. И я тоже. Как может быть нормальным то, что заперто в тебе и во мне?       Мы молчим. Он задумчиво уставился в стену напротив — бледную, с рыжиной, но не такой рыжий, как цвет его футболки, а скорее как брюшко самок золотистых шелкопрядов, размозженного о стену большим пальцем правой руки. Мониторы жужжат совсем близко. Я знаю, что родители в такие моменты обязаны что-то сказать: я видел подобное в мыльных сериалах, которые зачастую играют у Спирита-сенпая дома на фоне. Он, как и я, не любит тишину. Как и я зависим от звука хоть чего-либо, определяющего реальность. Я сажусь на диван, но чувствую себя непривычно дискомфортно. Вновь встаю, кручу болт — ручной тормоз, предохранительный клапан, ввинченный прямо в череп. Привычный скрежет и приятное ощущение чего-то двигающегося в моих внутренностях понемногу приводят меня в чувства. Соул с тем же удивленным выражением смотрит на мои действия.       — С Вами все хорошо?       Да. Нет. Я в ответ лишь машу в его сторону рукой. Большим пальцем незаметно давлю себе на шов левой руки — будто размозжевываю брюшко шелкопряда, — прямо на запястье. Кусаю внутреннюю сторону щек. На моих пальцах — обгрызенное мясо у ногтевых пластин. Как похоже. Занавески здесь очень тонкие, как бумага. Я слышу с его стороны еще один хрип.       Тебе нужно как минимум пару дней полежать здесь, говорю я. Полежать и отдохнуть — хорошо выспаться. Если это вообще возможно.       Он отстраненно кивает головой, практически не слушая меня. "Дети в таком возрасте часто не слушаются родителей: их авторитетная фигура и мировоззренческие ценности сдвигаются на друзей. В такие моменты нельзя их отталкивать, а лучше влиться в среду, понять их позицию..." — было написано в том буклете, лежащем у Спирита-сенпая на кофейном столике. В его случае, думаю, дело все-таки в другом. Я понимаю, но все равно ужасно раздражаюсь, еще сильнее ввинчиваю предохранитель себе в висок — пока не почувствую, как кровь начнет течь гемолимфой того раздавленного золотистого шелкопряда. Он до сих пор смотрит в стену. Я представляю бабочку на стене, но вместо эпикраниума у нее лицо Соула «Итер» Эванса и, может быть, разгрызенные крылышки, как мясо у ногтей. Мой большой палец давит на брюшко, пока я не услышу легкий хруст, пока по моим пальцам не потечет едкая черная гемолимфа — мазут из доменной печи. Виноваты ли золотистые шелкопряды в моем неудачном посеве? Солнце через шторы начинает печь на затылок.

***

             Через пару дней он уже уверенно стоит на ногах. Я очень радуюсь и одновременно ужасаюсь: он не знает, что раздробленное плечо и рассеченные ребра с грудиной заживают намного, намного дольше. Соул «Итер» Эванс должен был умереть. Как бы это иронично ни звучит, но безумие дает ему второй шанс. Он стоит передо мной, надевая обратно свой бледно-желтый лонгслив с надписью «IN UTERO»: не такой бледно-желтый, как цвет занавесок в медпункте, а такой, как цвет занавесок в тот вечер, когда основным светом стала лампа прямо у потолка. Я слышу монотонный гул ее жужжания, и неожиданно вспоминаю про раздавленных бабочек. Я заношу последние зафиксированные данные с мониторов. Поднимаю глаза на него и едва дергаюсь: все это время он смотрел на меня.       — У меня участились кошмары, профессор.       Я мог сказать сразу: ему стыдно об этом говорить. Это видно по сцепленным рукам, зажатым губам и сгорбленным плечам. Подробность по Соула Эванса: Он кусает себя за внутреннюю сторону щек, прямо как сейчас.       Я прошу его описать кошмары. Он отводит глаза, хмурится своими белыми бровями — вспоминает.       — В этих кошмарах я вижу черную комнату, — глаза перебегают с кушетки на мониторы, — я сижу там на кресле — красивом, замшевом, — а затем, внезапно, вижу его.       Видишь себя?       — Знаете, такой маленький красный демоненок во фраке, — он продолжает после секундной паузы, — он танцует что-то типа свинга, но это не свинг — дергается из стороны в сторону, как чокнутый. В комнате вообще играет блюз.       Интересная деталь про Соула: он знает отличие между джазом и блюзом и стыдится этого. Я вижу это по сцепленным рукам.       — А потом он вытаскивает меня из комнаты. Я не хочу этого, поэтому изо всех сил цепляюсь в замшевое кресло.       Почему не хочешь?       — Потому что иначе, при выходе из комнаты… — он делает глубокий вдох, и ногти впиваются ему в ладони, — я вижу белый свет... И, когда я иду туда... я внезапно прорываюсь из Маки, из ее груди. И вижу — ей ужасно больно.       И тебе больно тоже. Я пару раз кликаю ручкой в тишине, стараюсь вернуться обратно. На ум резко приходит боль от лигатуры на ногтевой фаланге правой руки. Наверно, он ожидает, что я скажу что-нибудь в ответ, но я молчу, смотрю на то место, где у него зияла рана: восьмиобразный шов Спасокукоцкого, моя гордость.       Соул Эванс смотрит на меня с ожиданием. Он открывает рот, блестят его острые зубы, но тут же закрывает. Смотрит в сторону двери.       Я говорю, что он может перестать наведываться на регулярные осмотры. Он вполне здоров, а кошмары — это нормально. Нормально в наших с ним реалиях. Он продолжает на меня смотреть, а затем вздыхает. Кулаки разжимаются, и он собирается идти к выходу, но я внезапно говорю ему вдогонку.       Ты можешь приходить ко мне, если будут жалобы.       Абсолютно обычная фраза для врача, абсолютно глупая фраза для родителя. Я сжимаю губы вместе, моя рука автоматически находит предохранительный клапан, и я с каким-то неадекватным рвением вкручиваю его глубже. Пока не потечет едкая гемолимфа из ушей. Соул тоже опешил, как и я: вижу это по широко открытым глазам и едва видным меж сухих губ зубам. Он кивает, и я провожаю его взглядом до двери. Я слышу хлопок, и невольно перед глазами представляю дверцу термостата. Температура ровно тридцать семь градусов по Цельсию. Мои колонии Naemophilus не выжили в тот раз. Возможно, в этом был виноват только я.