Глава 1

Иногда мне кажется, что я помню вкус пыли на дорогах Болгарии лучше, чем вкус крови, выпитой вчера. Но сегодня воздух иной. Он густой, пропитанный хвоей, лицемерием и... чем-то до боли знакомым. Запахом начала и конца. Я прибыл. Мистик-Фоллс. Название само по себе — дурная шутка. В этом сонном городишке нет никакой мистики. Лишь скука, притворяющаяся добродетелью. Но она здесь. Я еще не видел ее, но я чувствую ее незримое присутствие, как тепло от огня за стеной. Она плетет свою паутину. Моя Катерина. Сегодня я видел ее эхо. Девушку по имени Елена Гилберт. Она носит лицо моей сестры, как одолженное платье, не ведая о его наследии и цене. Она ходит в школу. Она грустит о родителях. Она так отчаянно, так скучно человечна. Смотреть на нее — все равно что смотреть на бледную акварельную копию шедевра, написанного кровью и огнем. И, разумеется, они здесь. Мальчишки Сальваторе. Младший, Стефан, играет в мученика, терзаемого виной. Он смотрит на эту девочку-копию с тоской раненого щенка, питаясь кроликами и самообманом. Он думает, что его вечность страданий — это нечто благородное. Жалкое зрелище. Старший, Деймон, вернулся, чтобы испортить брату жизнь. Он все еще горит обидой и одержимостью стопятидесятилетней давности. Он считает свой век страданий эпической трагедией. Ребенок, дующийся в углу истории. Они оба думают, что знают ее. Что любили ее. Их любовь — это царапина на коре времени по сравнению с моими корнями, вросшими в самую сердцевину вечности. Они не видят общей картины. Они — актеры в пьесе, которую она еще даже не начала ставить. Они суетятся, плетут свои мелкие интриги, не подозревая, что настоящий зритель уже занял свое место в первом ряду. Я не буду торопиться. Терпение — единственная добродетель, которой я научился в совершенстве. Пусть играют. Пусть эта девочка-призрак поверит в сказку о вампире с душой поэта. Пусть Деймон наслаждается своим маленьким хаосом. А я буду ждать. И наблюдать. Когда они все выдохнутся, а их ничтожные драмы исчерпают себя, я уберу фигуры с доски. И тогда, моя сестра, ты наконец вернешься домой. Я иду за тобой, Катерина. *** С тихим, глухим стуком кожаная обложка дневника закрылась, погребая под собой пять веков ожидания. Деян не стал убирать его. Он оставил его на полированном столике в безликом номере мотеля, словно безмолвного свидетеля. В тишине комнаты, где пахло лишь пылью и дешевым чистящим средством, он на мгновение замер, прислушиваясь к биению мира за окном. К биению сердец, которые он мог остановить одним движением. Его день не состоял из рутины. Он состоял из наблюдения. Через полчаса он уже сидел за дальним столиком в "Мистик Гриль". Он выбрал это место не случайно. Таверны и бары — это исповедальни для обывателей. Здесь, за стаканом дорогого бурбона, который он пил медленно, почти ритуально, можно было узнать о городе больше, чем из любого архива. Он был одет просто, но безупречно: темные джинсы, кашемировый свитер графитового цвета. Он не привлекал внимания, но и не выглядел неуместно. Идеальный хищник — тот, кого замечают, лишь когда становится слишком поздно. Он слушал. Низкий гул голосов был для него симфонией. Он слышал, как шериф Форбс жаловалась мэру Локвуду на очередную выходку подростков. Слышал, как Кэролайн Форбс громко обсуждала подготовку к "Балу Основателей". Слышал обрывки разговоров о новом, загадочном учителе истории. Каждая деталь была нотой в партитуре, которую он методично разучивал. Он не вмешивался. Он впитывал информацию, составляя карту социальных связей, слабостей и привязанностей этого городка. Он уже собирался уходить, когда дверь "Гриля" открылась, впустив поток вечернего воздуха и ее. Елену Гилберт. Она была с подругой — той самой болтливой блондинкой, Кэролайн. Деян опустил взгляд в свой стакан, наблюдая за ней лишь краем глаза. Она двигалась с той неуверенной грацией, что свойственна людям, пережившим горе. В ее лице, так похожем на лицо Катерины, не было огня и вызова. Лишь тень печали и усталости. Он бы так и остался незамеченным, если бы не случай. Елена, прощаясь с подругой у выхода, потянулась за своей сумкой и случайно задела стопку книг на краю стола. С глухим стуком на пол упал ее дневник. Прежде чем кто-либо успел среагировать, Деян уже был рядом. Его движение было нечеловечески быстрым, но плавным, лишенным суеты. Он наклонился, поднял дневник с пола и протянул его Елене. Их глаза встретились. В этот момент мир для Деяна сузился до ее лица. Он смотрел не на нее. Он смотрел сквозь нее, видя черты, которые снились ему столетиями. Те же миндалевидные глаза, тот же изгиб губ. — Будьте осторожны, — его голос был тихим, с легким, почти незаметным акцентом. Он звучал как бархат, но под ним чувствовалась сталь. Елена вздрогнула, забирая дневник. Она почувствовала неловкость от его пристального, оценивающего взгляда. Он не смотрел на нее так, как смотрят мужчины. Он смотрел на нее как геолог на редкий минерал, изучая каждую грань. — Спасибо, — пробормотала она, прижимая дневник к груди. — Я... я не заметила. — Такое случается, — он позволил себе легкую, едва заметную улыбку. Она не коснулась его глаз. — Простите за мою прямоту, но вам когда-нибудь говорили, что у вас поразительное сходство с одной исторической личностью? Почти сверхъестественное. Ее сердце пропустило удар. Сходство. Кэтрин. — Мне... да, мне говорили, — ответила она, делая шаг назад, инстинктивно ища путь к отступлению. — Меня зовут Дэян, — представился он, не протягивая руки, словно зная, что она не захочет к нему прикасаться. — Елена. — Она нервно улыбнулась. — Мне нужно идти. Спасибо еще раз. Она почти выбежала из "Гриля", оставив Деяна одного. Он еще несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь, а затем медленно вернулся к своему столику. Он допил остатки бурбона одним глотком. Маска вежливого незнакомца исчезла с его лица, оставив лишь холодный, аналитический расчёт. Та же форма, но без ее несокрушимой воли. Лишь оболочка. Он понял, почему мальчишки Сальваторе так очарованы. Она была для них шансом на искупление, чистым листом, на котором можно было переписать старую, кровавую историю. Как трогательно. И как глупо. Деян оставил на столе несколько купюр, с лихвой покрывающих счет, и вышел в прохладную ночь. Его "обычный день" был окончен. Он собрал достаточно данных. Теперь он знал, с какими пешками ему придется иметь дело. И он знал, что главная фигура на этой доске еще слабее, чем он предполагал. Ночь на кладбище была холодной и сырой. Запах земли и старой, влажной травы смешивался с едким привкусом железа – крови Елены. Стефан шел по обочине, сжимая кулаки, пытаясь отогнать ощущение жжения в горле и образ ее раненой ноги. Он почти сорвался. Почти. И эта слабость, это вечное искушение, давило на него тяжелее надгробных плит. Он услышал его, прежде чем увидел. Легкое, почти бесшумное движение в тени деревьев, что обступали дорогу. Не человек. И не хищник, что охотится ради голода. — Должно быть, неприятно, — произнес голос, бархатный и спокойный, но с такой глубиной, что казалось, он пробивался сквозь пласты времени. Деян вышел из полумрака. Его глаза были такими же темными, как ночь, и такими же древними, как каменные лица на старых памятниках. — Почти сорваться с цепи, ради... столь пресной жертвы. Стефан остановился, вглядываясь в незнакомца. Он почувствовал неладное. Что-то в этом человеке, в его неподвижности, в его голосе, кричало о веках, прожитых в тен — Кто ты? — голос Стефана был настороженным, но усталый. Деян позволил себе легкую, насмешливую улыбку. — Всего лишь путешественник. А вы, мистер Сальваторе, кажется, находитесь на грани внутреннего кризиса. Довольно типично для вашего рода. Стефан сжал челюсть. — Держись подальше от Елены. Глаза Деяна чуть заметно сузились, но в них не было злости, лишь скучающее любопытство. — Елена? А, девочка-двойник. Полагаю, вы имеете в виду вашу новую игрушку, с помощью которой вы пытаетесь заглушить старые, неприятные воспоминания. Стефан сделал шаг вперед. — Она не игрушка. И я серьезно. Не прикасайся к ней. Деян рассмеялся. Тихий, безрадостный смешок, пропитанный веками пренебрежение. — Мой дорогой Стефан, вы слишком высокого мнения о ее значимости. Она не представляет для меня никакого интереса, кроме как бледное напоминание о той, за кем я на самом деле пришел. Мне не нужны бледные копии. Меня интересует оригинал. Всегда интересовал. Его взгляд стал странным, почти болезненно-преданным, когда он произнес это последнее слово. Стефан почувствовал холодок по спине. Он видел эту одержимость раньше. У Деймона. У себя. Но здесь она была другой, извращенной, древнее. — Ты говоришь о Кэтрин, — не констатировал, а скорее спросил Стефан. — О Катерине, — поправил Деян, его голос стал чуть мягче, почти нежно, что было еще более жутко. — Моей сестре. Стефан моргнул, ошарашенный. — Кэтрин... она... ее нет, — начал Стефан, пытаясь найти нужные слова. — Она давно мертва. Деян покачал головой, в его глазах вспыхнуло что-то похожее на жалость. — Как наивно. Вы верите в сказки. Катерина Пирс не умирает. Она не может умереть. Она слишком… значима. Я искал ее пятьсот лет, Стефан. Пятьсот лет, каждую ночь и каждый день. Она не призрак. Она реальна. — Ты должен оставить ее в прошлом, — настойчиво сказал Стефан, вспоминая всю боль, которую Кэтрин принесла им. — Она не та, кого ты хочешь найти. Она приносит только разрушение. Ты должен отпустить это. Начать сначала. Лицо Деяна потемнело. Он сделал шаг ближе, и Стефан почувствовал его возраст, его силу, его неизмеримую скорби. — Начать сначала? — повторил Деян, и в его голосе впервые прозвучала искренняя, неприкрытая боль. — У меня никого не осталось. Мою семью убили. Мой дом сожгли. Она — все, что у меня было. Единственный человек, который видел меня, не осуждая. Единственный, кто понимал. Я пытался, Стефан. Поверьте, я пытался забыть, жить дальше. Но каждая секунда была пустой. Как пустая гробница. Нет. Я не отпущу ее. Она вернется. Я чувствую это. И я здесь, чтобы убедиться, что она останется со мной. На этот раз навсегда. Он смотрел на Стефана так, словно видел в нем лишь очередное препятствие на пути к его священной цели. Угроза была не в словах, а в абсолютной, непоколебимой уверенности в его глаза. — И если кто-то встанет у меня на пути... что ж, это будут всего лишь новые пешки, которые придется убрать с доски.