Студень

      Снятие кольца было, пожалуй, первой настоящей пощечиной, нанесенной не кому-то, а самому себе, причем и не в приступе какой-то агрессии, не в истерике, а просто в отрешенности, как будто это было не столько жестом отказа, сколько было признанием.       Кольцо, доставшееся от первого мертвого Нелюдя, хранившего до самого конца остаточную боль, упало на пол и не отскочило. Оно лежало под рукой, не желая покидать пределы грязной вонючей комнаты так, будто оно само отказывалось быть ничем иным, кроме как напоминанием. Другой, пока еще живой Нелюдь, стоял и выдыхал, опустив глаза так, будто выдыхает кого-то, кого больше не может держать.       В проходе стояла тень. Тень из тех теней, которая никогда не отбрасывает собственной тени, которые, в свою очередь, тоже теней не отбрасывают. Она была похожа на того самого Нелюдя, на первого — первого в своем роде, первого мертвого Нелюдя. Оно держалось так, будто давление внутри белой его головы достигло таких пределов, которые никем не считались допустимыми.       — Ты об собственные слова ноги ломаешь. Я же слышал это все, без исключения. Я был рядом, когда тебе приходилось кричать, что тебе страшно, когда тебе приходилось повторять, что не знаешь, где твоя форма, и куда себя приложить. Ты по первому же зову вываливаешь кишки на грязный пол и ждешь, пока кто-то тебе их засунет обратно. Кто так делает?       — И вовсе нужно ничего мне засовывать обратно. Мне и так нравится, это по-своему приятно.       Это совершенно невменяемое существо с обожженными руками топорно топорно смотрело в испачканную кухонную стену, пытаясь разглядеть силуэт пятна. Кажется, оно походило на какого-то человекоподобного… Впрочем, неважно. Это было как в книге про желтые обои.       — И вообще, напомни, когда мне доводилось тебя об этом просить?       — Да меня то и пугает, что ты об не можешь даже попросить. Если ты перестаешь просить — ты больше не различаешь границу между помощью и принуждением.       — И в чем тогда твой вопрос?       — Я не понимаю, что с тобой делается? До сих пор. Случившийся в январе Ламед не был концом — это было начало, ты это знаешь. Тебе просто показывают Плоть, а ты уже вшиваешь ее в себя. С тех пор ты Плоть не носишь — ты ею становишься.       Он мыслил об этом, значит — он существовал. Тогда, стало быть, существовала причина его мыслей, а у тех мыслей существовала причина. И так до самой первопричины всех первопричин, чего быть по определению не может, следовательно, не существовало и самой причины первопричины. Стало быть, в его случае первопричина не поддается определению, тогда и все размышления, имевшие место быть все эти двадцать пять лет, обращаются в ничто. Вот и все.       Нелюдь с белой головой пришел в себя и ударил кулаком по столу:       — Беспредельно цинично! Беспредельно цинично в первую очередь по отношению к людям, которые тебя столько лет выхаживали.       — Кто об этом просил? — Ты! Всем своим подыхающим видом, и хоть бы раз у меня или у тебя в голове прозвучало признание в том, что тело твое слабо и нуждается в помощи. Нет — лучше наложить на себя руки.       — Не тебе мне об этом говорить!       — Ты из раза в раз выбираешь забыть, но в итоге все равно продолжаешь действовать так, как будто помнишь все. Такое состояние нельзя удерживать бесконечно, всему есть предел, даже мне. Телу моему предел уже наступил, но вот твоей мыслеформе в виде меня… Такими темпами тоже недолго осталось. Ты не признаешь ни поражения, ни победы, а тот продолжает говорить о Плоти так, будто она может спасти вас обоих.       — Никто из нас не говорил, что Плоть спасает. Она только запечатывает; не лечит, но всегда старается исключить. Я всегда ношу ее в себе, и когда мне плохо — я вытекаю вместе с ней.       — Слабость. Ты сдаешься?       — Я просто перестаю сопротивляться, а ты занимаешься подменой понятий. Слабость я только для себя, я слабость в пределах себя — это моя категория. Мне достаточно мозгов и времени, чтобы понять, что существовать может такая категория.       — Тебе хватает на это мозгов, но не хватает силы воли. Ты уже находишься вне категории «я-для-себя», ты уже ее пересекаешь. В желании быть счастливым ты противоречишь себе же — счастья ты, в таком случае, обрести не можешь.       — Я это прекрасно понимаю. За мной, не отрицаю, есть грех сначала сделать, а потом подумать, тем более, когда это касается таких людей.       — Каких «таких»?       — По-своему червивых.       — Это плохо?       — Наоборот. Неназванный принимает червей как равноправных существ общего пространства.       Это никогда не было необходимостью, скорее, являлось просто приятным бонусом, однако по сравнению с событиями, имевшими место быть за пару лет до сего дня — бонусом это назвать было нельзя. Теперь, как оказывается, это перешло в категорию «неожиданной необходимости», и хотя принять это для себя было ужасно тяжело — оно все равно являлось таковым. Вне зависимости от того, сколько времени прошло, вне зависимости от того, кто был на что горазд, вне зависимости от того, что вообще случилось.       — Мне помощь твоя, как мертвому припарки. Ты сам все понимаешь — я просто ударюсь об это еще раз и пойду дальше. Это на один синяк больше, вот и все. Твоя помощь больше в таких вопросах мне не понадобится.       — Я боюсь, что до следующего, как ты говоришь, оказания помощи моему образу просто напросто не суждено будет дожить. Тело мое, например, вот уже не дожило. А вы даже не удосужились поступить с моим прахом так, как я просил.       — Без кольца, без Плоти, без точек… Структура всегда продолжается, и в ней кто-то остается.       Больше они не говорили.       Нелюдь обернулся назад и посмотрел в окно. Память была снята с фиксации и больше не работала.