Вотан

      В однушке на Сермулину всегда все было рассчитано до единицы. Один стул, один стол, одна кружка, одна тарелка, ложка, вилка, один комплект постельного, как будто бы обстановка в квартире была создана не из эстетических соображений, а как схема, продуманная только для точечной фиксации быта, без излишеств. Он жил в пространстве, которое было начисто лишено симметрии, потому что симметрия должна предполагать присутствие чего-то второго, а чего-то второго никогда не было.       Но как и в любой другой ситуации, было одно исключение. Это исключение совершенно не встраивалось в созданную систему, потому требовало двойного дна — под фальшпанелью в комоде хранилась толстая кипа фотобумаги, обернутая в пыльный брезент. Содержимое не имело названия, сколько он себя помнил, потому что это было каким-то структурным мусором, но не воспоминанием. Лиц в этих фотографиях всегда было слишком много, хотя и его собственного не было ни на одной. Это существо не фиксировалось ни в моменте, ни в кадре, ни в памяти, как если бы он с самого начала отказался быть участником и являлся только следом.       Стыда за хранимое не было, но сам факт того тщательно скрывался, потому как по его голове ходило поверье, что эмоции — это гнилые точки, и он умеет обходиться без них. Его лицо редко шевелилось, мышцы должным образом не откликались, мимика исчезла, а язык не слушался — губы двигались с натугой, а каждый звук ломал ребра.       Когда нужно было выразить что-то, что раньше передавалось вскинутой бровью, взглядом, изгибом губ, теперь выбрасывалось молчанием. Белая бровь иногда еще поддавалась, но интерпретировать это движение было делом наблюдающего. Он больше не сообщал, а давал задание: «Определи сам, что я сейчас чувствую, и проверь, не ошибся ли». Это не потому, что так было проще, а потому что иначе это просто смертельно.       Цену чувства он знал, потому как один раз показал и сразу ее лишился. Другой раз обозначил страх, а потом сразу получил поддых извне. Соответственно, со временем все, что было и звалось чувствами — он сдал. Он прожил достаточно для того, чтобы понимать, что подобного рода чувства есть крик, который притягивает уничтожение. Гекатомбу, если угодно. И если он все еще в ней не исчез, то только и исключительно потому, что научился лишний раз не звенеть. Из интереса — остается и наблюдает, подводит черту под тем, что нельзя выразить словами.       Защитить его некому, он прекрасно это понимал. Как понимал и то, что в любой момент возможен повтор, после которого он снова окажется тем, кто стоял рядом. Для него Бог уже давно не был фигурой защиты или морали, он был таким наблюдением — именно Бог в его слове, безымянный, немой и лишенный всякого намерения, наблюдал за тем, как система терпит поражение. Потому что Бог в голове не судья, а существо, допущенное присутствием ровно в тот момент, когда этот самый Бог столкнулся с Плотью. Момент появления этой слабости вложил ему в тело чужую переменную, и он вынужден был наблюдать за тем, как другой, удерживаемый насильно в сознании, выбивает табуретку у себя из-под ног, будучи на самопальном эшафоте. При нем, рядом с ним и на его глазу.       После этого он не говорит, не вмешивается и не участвует. Его задача остаться, если исчезнет все остальное.