I.

      Автобус был старый, с рваными сиденьями и запахом дизеля, который въедался в одежду. Каждая кочка отзывалась в позвоночнике глухим стуком, а за окнами тянулась бесконечная белая пустота. Иногда снег сменялся редкими перелесками, и чёрные стволы берёз казались тонкими штрихами на листе бумаги. Варя сидела у окна, обхватив сумку руками. В сумке — сменная одежда, шерстяной платок и несколько тетрадей. Больше ничего. Она не знала, на сколько едет. Может, на месяц. Может, на всю зиму. Водитель включил радио, но вместо музыки из динамика шло только шипение, перемешанное редкими, непонятными словами. Она поймала себя на мысли, что это похоже на дыхание кого-то, кто сидит слишком близко, но не хочет показываться. На третьей остановке в салон вошёл старик в длинной, потертой шубе. Лицо его было обветренным, как старая кора. Он посмотрел на Варю, кивнул и, проходя мимо, пробормотал что-то еле слышно. Ей показалось, что он сказал: «Вовремя едешь». Но могла и ослышаться. Автобус снова тронулся. И вдруг — как это бывало в последние недели — перед глазами всплыло другое место: кухня в их квартире, тёплая от пара, и запах свежезаваренного чая.

— Ты хочешь по деревням ходить, по бабкам? — голос отца был тихим, но в нём чувствовался металл. — У нас врачи есть, медицина есть. — Какая медицина, если у них лекарств нет? — мать облокотилась на стол, глядя на дочь так, будто боялась, что та исчезнет, если моргнёт. — Пусть попробует. Пусть съездит. — Мам… пап… — слова давались с большим трудом, казалось еще чуть-чуть и язык онемеет полностью, лишив дара речи, — я просто хочу… чтобы всё это кончилось. — Кончится, — тихо сказал отец, но она видела, что он не верит своим словам. В тот вечер они втроём сидели за столом и молчали. Только ложки звенели о дно чашек. Автобус дёрнулся на очередной яме, и воспоминание растаяло. За окном уже начиналась тайга — густая, тёмная, с ветками, нагнувшимися под тяжестью снега. Впереди, на горизонте, уже не было видно города. За мутным стеклом автобуса тянулся бесконечный лес. Сначала он был далёким, синим на горизонте, но с каждым километром подступал всё ближе, словно хотел заглянуть внутрь, рассмотреть тех, кто едет. Ели, утопленные в снегу по самые ветви, стояли как сторожа — молчаливые и величественные. Девушка прижалась щекой к холодному стеклу — болячки на щеках защипали и она поспешно отстранилась, прикладывая к лицу нагретые ладони. Где-то между стволами промелькнула тёмная тень — может, заяц, может, соболь. Снег под деревьями лежал нетронутый, мягкий, как пуховое одеяло. Автобус подпрыгивал на кочках, и картинка за окном дрожала, превращая снежные ветви в белые мазки, как на картине. Солнце, низкое и бледное, пробивалось сквозь кроны, и от этого снег местами искрился, будто кто-то рассыпал горсть стеклянных крошек. Лес казался бесконечным и холодным, но в этой суровой тишине было что-то притягательное. Варя чувствовала, что он живой — и что рано или поздно им придётся встретиться лицом к лицу. Автобус взял плавный поворот, и лес вдруг расступился, открыв вид на крошечную деревню, спрятанную в снегу. Дома стояли редкими рядами, низкие, деревянные, с крышами, утонувшими под тяжёлым белым слоем. От некоторых крыш тянулись тонкие струйки дыма — серые, ленивые, как дыхание спящего зверя. Улица была узкой, колея от машины вела прямо между домов, а по краям стояли сугробы почти по пояс. Возле забора одинокая женщина в платке рубила дрова, а чуть дальше мальчишка в старой куртке тянул за собой санки, скрипя по насту. Варя смотрела в окно, не отрываясь. Всё здесь казалось таким тихим, что даже скрип автобуса звучал громко. Мороз окрасил лица прохожих в ярко-розовый цвет, а глаза у всех были прищурены от света — даже в эту пасмурную погоду снег отражал свет так, что казалось, будто деревня залита бледным сиянием. Автобус остановился с тихим вздохом, и дверь распахнулась, впустив в салон морозный воздух с запахом хвои и дыма. Варя спустилась по ступенькам, держась за холодный поручень. — Варенька! — раздалось так звонко и радостно, что в груди что-то потеплело. Лена стояла у самой дороги — в белом пуховом платке, с румянцем, а глаза блестели так, что казалось, они светятся сквозь морозный воздух. В руках она держала термос. Не дождавшись, пока Варя подойдёт, сестра сама бросилась вперёд и обняла младшую так крепко, что сумка чуть не выскользнула из Вариных пальцев. — Ну вот ты и здесь! — выдохнула женщина, чуть отстранившись, чтобы посмотреть на неё. — Замёрзла, небось? На, держи, чай горячий. Тепло термоса обожгло руки, а первый глоток настоя с мёдом и шиповником разогнал холод, что сидел внутри с самого утра. Варя кивнула, стараясь улыбнуться шире. Волнение никуда не ушло — впереди ведь совсем незнакомая жизнь, и доподле неизвестно, надолго ли. Варя почему-то представляла себя на заснеженной подушке на территории кладбища. Вдруг это место станет ее последним пристанищем? Лежа среди незнакомых могил, под одинаковыми, занесёнными снегом крестами. Ветер тихо скользит по плитам, завывает в ветвях чёрных деревьев, и вокруг стоит такая тишина, что кажется — время здесь остановилось. Она видела себя в этой тишине, без имени, без истории, просто ещё одной заснеженной точкой среди сотен других. Стараясь отогнать тяжелые мысли из без того больной головы, Варя мягко улыбнулась сестре, что беззлобно причитала погоду со своими нелегкими для жизни условиями. Закончила тираду она со словами: «у природы нет плохой погоды». Они пошли по узкой тропинке, протоптанной в снегу. Мороз скрипел под сапогами, а воздух был таким чистым, что им хотелось дышать глубже. Лена внезапно сбавила шаг, сощурив большие голубые глаза, а после как-то тяжело вздохнула. Варя, не понимая причины резкой смены настроения, напряглась и вгляделась вперед, куда смотрела сестра — там, где уже садилось солнце, маячили две рослые фигуры. Несмотря на приличное расстояние между ними, слышно их было более, чем отлично: словно стая гиен, они гоготали, перебивая друг друга в веселой беседе. — Вы чего это не здороваетесь, архаровцы? — Лена учтиво, но все же с долей презрения обратилась к двум парням, которые почти прошли мимо, остановились лишь когда услышали претензию в свой адрес. Только сейчас Варя заметила их прибавившие в резкости лица. Оба были высокие и, наверное, это было единственным сходством. — Косяк, на, — один из них завел руку за голову, почесал затылок и виновато улыбнулся. Варя заметила, что у того отсутствовали пара передних зубов. Удивленно заморгав оленьими глазами, девушка насупилась, отмечая, что голос был несколько раздражающим, хоть и слышала его в первые. — Здрасте, теть Лен, — второй тоже по-свойски извинился: сухо и без энтузиазма. Парень не уступал в росте приятелю, но был более поджарым. — Опачки, а ты у нас кто, на? — парень, чью национальность было тяжело угадать с первого раза, внезапно склонился к Варе, с интересом рассматривая, словно та была экспонатом в музее. Варя нахохлилась и невольно сравнила себя с ребенком, с которым разговаривают дальние родственники. Ей уже как полгода стукнуло шестнадцать, однако ее вид едва ли тянул на четырнадцать: низкорослая и худющая. В душе она ощущала этот разрыв — между тем, кем была, и тем, как её видели окружающие. Её сердце сжималось от раздражения и горечи, будто все взгляды невольно снижали её до детской несерьезности, лишая права быть собой настоящей. Хотелось закричать и доказать, что внутри неё горит взрослый огонь, но слова застревали где-то глубоко внутри, и Варя лишь молча опустила глаза, чувствуя, как неуверенность прочно въедается в каждый её вздох. — Это... Она у вас немая, что ль? — парень осторожничал, перешел на шепот, обращаясь к Лене и теперь поглядвал на Варю по-другому — как на диковинного зверька. Со стороны его одернули за локоть. Парень в кожаной куртке (что очень удивило Варю, плотнее кутаясь в свой шарф от непривычного и по-настоящему ядерного мороза) взглядом спрашивал у товарища, мол: «ты чё, совсем дебил?». И прежде, чем за нее ответила бы сестра, что с кончавшимся терпением набирала побольше воздуха, Варя в сердцах сказала: — Я не немая! — опешив от своего исполнения, Варя прильнула к Лене, и добавила более сдавленно, почти не своим голосом, — это ты слишком разговорчивый. В прочем, опешила не только Варя — сестра поглядывала удивленно, но это удивление было скорее приятным. Парни же смотрели насмешливо, словно девушка была изредка пищащим комаром, а не человеком. Это раззадорило их, а Варе стало по-настоящему обидно. Пытаясь замять напряженную тишину, Лена прижала сестренку к боку и спокойно проговорила: — Варя — cестра моя. Лечиться приехала, хворает, — посмотрела на девушку, что ковыряла сапогами снег, не поднимая взгляда, и перевела свой взор на парней. Ее глаза прищурились, а на губах играла совсем слабая, унылая, улыбка — в её выражении читалось молчаливое «сами понимаете». Парень с раскосыми глазами поджал губы. Не то чтобы его кольнул укол совести, но отчего-то стало девчонку жаль. Сестра поспешила вновь сменить тему. — Ромка, вы лопаты свои когда заберете-то? Лежат, пылятся, у меня склад не резиновый ведь, — она обращалась к некому Роме, что безучастно наблюдавший до этого за ситуацией, теперь словно очухался ото сна. Пообещав зайти на почту завтра же, тот сунул руки в карманы в поисках зажигалки. Словно прочитав мысли, приятель нашел огонь у себя, передав Ромке. Лена покачала головой, неодобрительно пощелкав языком. — Вот шантропа! Молоко не обсохло, они уже дым пускают. Бяша, у вас мелочь дома дышит потом этим шмальем. Пример никудышный подаешь, — она пренебрежительно фыркнула, крепче прижав к себе Варю, что морщила нос от неприятного запаха. Ей не послышалось? Лена сказала «Бяша»? Чудаковатое имя... Как и он сам. Парень засмеялся и Варя стыдливо сравнила этот звук с блеянием овцы. Тот насмешливо отмахнулся, неспешно продолжая потягивать сигарету. — Ладно тебе, Ленок. Себя вспомни, — в разговор вступил Рома, защищая друга. Лена, не видя смысла бороться с нынешним поколением, которое качало свои права направо и налево, коротко махнула рукой, беря Варю под локоть. — Пока, Варёна! Не болей, на, — громко сказал Бяша вслед уходящей девушке, но та даже не обернулась — вжала голову в плечи, зарделась и шла молча. Ромка последовал примеру Лены — дернул Бяшу за локоть, говоря: — Пошли уже, респектабельный, бля.

***

Зимний дом уютно прятался под тяжестью снежного покрывала, словно в теплой шубе, защищая свои старые стены от лютого мороза. Крыша была укрыта толстым слоем пушистого снега, который на солнце переливался серебристой искрой. Окна, обрамленные затянутыми инеем рамами, излучали мягкий золотистый свет, словно маяки в холодной темноте. Вокруг тишина, нарушаемая лишь едва слышным скрипом замёрзших веток и поскрипыванием снега под ногами. У крыльца лежала покрытая инеем метла, а от дверей исходил лёгкий дымок, обещая тепло и уют внутри. В воздухе висел тонкий аромат горелых дров и свежего зимнего воздуха, который напоминал о доме — надежном убежище. Варя шагнула в дом, и сразу же её окутало мягкое тепло, словно нежное объятие. Воздух был пропитан запахом свежего хлеба и слегка дымным ароматом горящих дров в печи. По деревянным стенам бежали последние солнечные полосы, пробивавшиеся сквозь занавески. Весь дом дышал покоем и заботой — здесь каждая мелочь хранила тепло рук и сердечность тех, кто жил здесь давно и любил этот уголок всей душой. Варя в ту же минутуу смогла расслабиться - перестала вжимать голову в плечи и стискивать зубы. Болячки понемногу переставали болеть, когда девушка наконец сняла шарф, что намотала почти на все лицо. Смотря иной раз на себя в зеркало она видит не ту, кем была раньше. В отражении — лицо, отмеченное болезнью, кожа стала бледной, а пятна и краснота словно невидимые клейма, которые нельзя стереть. В душе поселилась тихая грусть — не из-за жалости к себе, а от понимания, что мир теперь смотрит на неё иначе. Иногда сердце сжимается от этой несправедливости, от того, что внешний образ стал чужим. Просто иногда хочется, чтобы отражение не напоминало о борьбе и боли. Их встретил Вова — муж Лены. Варя, сколько себя помнит, любила зятя даже больше, чем сестру. Вова был тем еще разгельдяем, но соскучиться с ним было сложно. Они женаты с Леной уже восемь лет, но Варя до сих пор помнит, как тот пришел в их дом, знакомится с родителями и заодно принес маленькой Варе игрушку — плюшевого журавля. Тот выглядел так необычно и красиво, что девчушка с ним не расставалсь. Даже сейчас он лежал на дне клетчатой сумки, терпеливо ожидая, пока его достанут. — Варька! — Вова заключил свояченицу в объятия, раскачивая в разные стороны. Варя наконец оттаяла — ярко улыбалась и обнимала его в ответ. Они не виделись около трех лет — Варя не имела возможности каждый год приезжать в поселок, а за последние года Лена приезжала в город без мужа — работал почти сутками напролет, поэтому соскучиться друг за другом они успели. — Ну вымахала, ну невеста! Женихи, поди, штабелями ложатся? — зять шутливо подмигнул, вгоняя Варю в краску. — Пока перед ней только проблемы ложаться штабелями, бедное дитя, — сестра разбила им обоим розовые очки в этот момент, жалея Варю. — Иди переодевайся, — Лена подтолкнула ее к комнате и добавила: — руки потом помой! Маленькой семейной компанией сидя за столом, Варя чувствовала себя довольно раскрепощенно. Сестра, услышав как-то от Вари нецензурную брань, расхохоталась, разрешив при ней пропускать иногда через свою лексику подобные высказывания, но без фанатизма. Вове же было почти фиолетово — Варю он принимал за такую же младшую сестру, коей она была для Ленки, но понимал, что учить ее жизни не может — не в его компетенции. Поэтому сейчас, когда на фоне из телевизора стрекотал Леонид Якубович со своим неизменным: «Крутите барабан!», а Лена вовсю хозяйничала — подливала чай, дожаривала блины, — Варе даже на секундочку стало легче дышать: словно лёгкие раскрылись, а по венам пустили долгожданный кислород. В такие моменты даже перестаешь замечать плохое самочувствие. Но, к сожалению, за каждым рассветом неизбежно приходит закат — за минутами тепла и света уже крадётся холодная тень, напоминая, что покой всегда лишь передышка перед новой бурей.

***

— Слышь, осторожней там. Рома и Бяша, по пояс в пыльной духоте склада, срывали пломбу с кузова фуры. Железо глухо звякнуло, дверь с протяжным скрипом отворилась, выпустив тяжёлый запах картона и солёного пота. Бурят молча ухватили первый ящик, пальцы тут же соскользнули по влажной от конденсата фанере. Спина ныла, плечи гудели, но в груди жила тихая злость — надо дотерпеть, ещё пару часов, и в кармане будет честно заработанная наличка, пахнущая бензином и дешёвой типографской краской. — Я чё, рукожоп, по-твоему? — Бяша, в подтверждение своим словам, слегка подкинул ящик, едва успев зацепиться пальцами обратно, — в умелых руках и хуй — балалайка, на! — Да в твои ни то ни другое нельзя давать — хер потом расплатимся. Бяше дома сидеть было то ещё удовольствие — в их тесной двушке четыре карапуза, вечная толкучка в коридоре, где каждый норовит зацепить за плечо или сунуть в руки кастрюлю, пакет, тряпку. С утра бабушка шуршит на кухне, братишки и сестренка носятся по комнате, ор стоит такой, что слова не расслышишь, мать ворчит из-за угла: «Опять без дела шляешься, халявщик». Здесь не было места, где можно приткнуться, сесть в тишине, подумать. Поэтому удирал из дома, как только мог — хоть на шабашку, хоть на склад, лишь бы тишина и пространство, даже если платить за это приходилось ноющей спиной и вбитым в ладони занозами. Рома тоже не фанат своего утра. В кухне висел кислый запах вчерашнего борща, смешанный с прокуренной гарью, а за стеной глухо бухтел отец, уже с рассвета прикладываясь к бутылке. Иногда этот низкий, вязкий бубнёж тянулся часами, и Рома, не дожидаясь конца, просто выскальзывал за дверь. Для него работа была способом не только заработать, но и сбежать — от тяжёлого воздуха квартиры, от чужого пьяного голоса, от ощущения, что дни тянутся серыми нитями. На шабашке хотя бы всё честно: вкалываешь — получаешь; устал — знаешь, ради чего. Когда фура опустела, они вышли на улицу — бледное зимнее солнце уже скользило к крыше соседнего склада, растекаясь тусклым светом по серому небу. Морозный ветер гнал по двору хрупкие снежные крошки, и в этом сухом шорохе было что-то тревожное, как в тишине перед метелью. — Чё думаешь? — Рома толкнул приятеля в бок, выдернув из раздумий. — Не корчи из себя мудреца, у тебя рожа для этого слишком прямая, — и со смешком выдохнул клуб дыма. — Пошел ты! — беззлобно прошепелявил Бяша, но вмиг стал несвойственно для себя серьезным, словно в голове его щёлкнуло какое-то невидимое реле, — вспомнил просто, на. Бабка говорила еще пару дней назад, что к ней скоро девчонка лечиться приедет. Не Ленкина сеструха часом? — докурил, выкинув бычок куда-то позади себя, совершенно не заботясь о сохранности природы. Ромка поразмыслил недолго и повел бровями вверх, дескать, логично, но все же добавил: — Да мало ли их хромых и убогих. Ну на эту конечно... — он как-то брезгливо съежился, подбирая слова, — без слез не взглянешь. — Верняк, на.

***

Ночь накатывала на Варю медленно, как тёмная, вязкая вода. Она легла раньше обычного — усталость давила на веки, словно чья-то тяжёлая ладонь прижимала их к подушке. В теле жила температура, невысокая, но упрямая, — мягкий, обволакивающий жар, от которого кожа на лбу чуть влажная, а пальцы холодны, будто их держали в снегу. Она переворачивалась с боку на бок, пытаясь уговорить суставы замолчать. Но колени ныли, будто внутри прятались тугие пружины, а кисти рук пульсировали тихой, настойчивой болью. В пояснице — сухое жжение, как если бы кто-то медленно чертил там горячим гвоздём. Сон не приходил. Мысли блуждали в тумане: мелькали тревожные вопросы о завтрашнем дне, о том, проснётся ли она с той же силой или слабее. Иногда эти мысли скатывались в пустоту, и тогда Варя просто плакала и слушала, как в тишине лениво отсчитывают время часы. Около трёх ночи её разбудил озноб. Зубы стучали, плечи мелко дрожали, а тело металось между жаром и холодом, не находя середины. Она укуталась в одеяло, но от тепла стало душно, и боль в суставах усилилась, словно кто-то туже затянул невидимые ремни. Эмоции тускнели, как лампа на исходе электричества. Злость на болезнь тлела внутри, но разгораться не было сил. Оставалось лишь молчаливое, упрямое желание дожить до рассвета. Когда часы пробили шесть утра, а небо за окном также оставалось без единого проблеска зари, Варя заметила: боль стала тише, будто отступила на шаг. Это было не выздоровление — лишь передышка. Но и её хватало, чтобы встретить утро с тихим, упорным: «я пережила очередной круг ада».

***

Вставал Бяша рано, каким бы сильным ни было желание подремать те самые обманчивые «пять минуточек». Утро в их доме начиналось не с пения птиц, а с настойчивого голоса самой младшей — двухлетней Саяны, которая, словно по внутреннему будильнику, в шесть утра уже горлопанила на весь дом. Он, как старший брат, не мог сердиться: девочка требовала к себе внимания и тепла, и в этом была какая-то беззащитная искренность. Бяша брал её на руки, укачивал пару секунд и вёл на большую, тёплую кухню, где в углу стоял их единственный «центр культуры» — старенький, пузатый «Горизонт 14». Экран светился тускло, рябил, и мультфильмы появлялись там редко, но всё же он включал его, чтобы хоть немного оживить утро и не сойти с ума от монотонных хлопот. За окном вяло серел рассвет, в чайнике шумела вода, а Саяна, уже забравшись с ногами на стул, ждала, когда начнётся хоть что-то интересное, стуча ложками по столу, постепенно приводя в чувства всех обитателей большого семейства. — Дамир, — на кухню вошла бабушка, зовя внука, — давайте-ка все дружно собирайтесь и в школу, ко мне скоро люди начнут приходить. Эмчин Доржиевна — женщина-сталь, поставившая на ноги полдеревни. Её руки знали и силу, и заботу одновременно: одной ладонью она поднимала тяжёлых больных с постели, другой — успокаивала плачущих детей. Её глаза, тёмные и проницательные, казалось, видели не только тело, но и душу человека, угадывая источник боли и страхи. Соседи шептали, что она не просто лечит травами и настоями, а будто разговаривает с духами земли и воды. Каждое её слово имело вес, каждое движение было точным и уверенным, словно ритуал, проверенный поколениями. Доржиевна не жаловалась на усталость: с рассвета до позднего вечера она принимала людей, лечила, давала советы, читала молитвы, ставя на ноги тех, кто уже почти потерял надежду. И всё же она оставалась простой женщиной: тихо смеялась над шалостями внуков, пекла хлеб в старой печи, помнила имена каждого в деревне и знала их судьбы лучше, чем сами жители. Её сила была в любви, и эта сила делала из обычной женщины настоящую легенду.

***

Варю разбудили поздновато, по деревенским меркам, — в пол восьмого утра. Ночь прошла плохо, как и вчера, и позавчера, и последние полтора месяца. Сразу отказавшись от завтрака, она, бледная и сухая, теплее куталась в свитер. Его ей подарил папа. Вещь была уже старовата, но Варе он настолько нравился, что она носила его бережно, словно охраняя тепло его рук и заботу, вложенные в этот подарок. Молчаливой процессией, бредя вдоль проселочной дороги, Варя глядела на появляющееся за горизонтом солнце — это было словно бы единственным лучом надежды на выздоравление и просто на жизнь. Внутри что-то тянуло и скручивало, усталость и тревога смешались в одно невыносимое ощущение тяжести. Каждый день казался повторением предыдущего, и даже знакомые звуки деревни — щебет птиц, шум колодца, запах свежего хлеба — не могли развеять серую тоску. Варя понимала, что должна идти дальше, выполнять свои обязанности, но хотелось закрыть глаза и раствориться в тишине, пока никто не видит. И всё же свитер, обнимающий её плечи, давал крохотное чувство защиты — напоминание о доме, о семье и о том, что ещё есть за что держаться. Небольшой дом стоял в конце узкого переулка, на стыке двух дорог. Снаружи он притягивал взгляд: из трубы валил дым, обещая тепло и уют, а бревенчатый фасад словно сошел со страниц сказки. Их встретила довольно тучная женщина в безрукавке и с платком на голове. Молча, почти жестом, она пригласила их внутрь. Варя невольно сравнила происходящее с историей про Бабу Ягу: избушка на курьих ножках, зловещая хозяйка, заманивающая детей… и страшная печь. Сердце девочки забилось быстрее, и она с трудом сдерживала дрожь. Варя едва успела опомниться, как её усадили на лавочку почти у выхода. Желтая лампа осветила её лицо, и она невольно зажмурилась от резкого света. Женщина по-прежнему молчала, но теперь внимательнее осматривала девочку: легонько стучала по опухшим запястьям, проверяла подвижность суставов, а потом аккуратно прощупывала шею в поисках воспалений. — Елена, выйдите, — сказала она сестре, стоявшей всё это время в стороне. Варя тревожно проводила её взглядом, будто молча умоляя: «Не оставляй меня». Девочка отметила необычный акцент женщины, говор был непривычен, и ей показалось, что она уже слышала его раньше. Под прытким карим взглядом Варя почувствовала, как внутри собирается комок: говорить о своих симптомах было почти невозможно — она так ненавидела эти болезни, эти слабости. Варя сжала ладони на коленях и тихо выдохнула, пытаясь собрать в себе храбрость, но сердце всё равно колотилось, словно оно хотело вырваться наружу. — Я каждый день хочу умереть, — честно признается Варя, утирая одиноко скатившуюся слезу с щеки, — я не могу спать, не могу много ходить, что уж там, я даже говорить долго не могу, — и действительно, Варя часто глубоко делала глубокий вздох, давая себе передышку и продолжала: — я каждую ночь плачу от того, что хочу спать, но не могу, потому что мне больно, — плечи задрожали, зубы стиснулись, а губы разомкнулись, глаза защипало как от ветра, предвещая слезы, готовые вот-вот вырваться наружу. — Это такие адские боли. Мне нельзя нервничать, потому что тогда болезнь обостряется. Но мне сложно держать в себе все это... — слова застряли на языке. Девочка согнулась, обняв руками острые плечи и горько заплакала. Женщина, чья личность до сих Варе была не известна, вышла из комнаты в сени, где обеспокоенно ожидала старшая сестра. — Девочка сильно болеет, — она не стала церемониться и ходить вокруг да около, вылив всю правду на стол, — я, конечно, буду делать все, что в моих силах, но времени понадобится много. «Много времени» — это выражение давало Варе какую-то незримую надежду. Даже если эти периоды будут проходить с болью и слезами. Дверь тихо заскрипела, когда девушки вышли из дома целительницы. Варя машинально провела рукавом по щекам, стараясь стереть следы слёз. На пороге целительница стояла, словно не желая отпускать, её взгляд был мягким и тревожным одновременно. Неожиданно за ними, на крыльце, Варя услышала мелкое копошение. Обернувшись, она заметила его того самого парня, с которым столкнулась вчера. Она подумала, что привиделось или обозналась, однако ничего не изменилось: те же отсутствующие два зуба, скрипучий голос и вытянутые карие глаза. Бяша знал о ее визите, и в его взгляде мелькала лёгкая жалость, почти что осторожная, но без капли осуждения. В сердце Вариной что-то сжалось и растаяло одновременно: смесь смущения, стыда и странного любопытства, эмоций, которых она сама не могла назвать. — Э, ты чего тут забыл? — идиллию спокойной, но в то же время смущающей тишины, нарушает целительница. — Сменку, на, — парень почти безразлично глянул на женщину, действительно зацепив в коридоре шуршащий пакет с обувью. И также быстро, как и пришел, покидает дом. — Вот шалопай, — недовольно выносит вердикт женщина, посмотрев обратно на Варю, — я жду тебя завтра вечером. Зови меня Эмчин.