II.

      С того момента, как Лилия Павловна дала задание: «посидеть тихо», всех мигом перестала интересовать русская литература: кто-то дремал, развалившись на парте; девочки шушукались между собой, а Ромка со скучающим видом глядел в окно, пока ему на уши не подсел Семён, воодушевленно повествовавший о своих приключениях на выходных. — Сём, отвали, а? — Пятифан раздраженно зыркнул на приятеля, драматично, всем видом показывая головную боль. Бабурин возмущенно хмыкнул и встал с нагретого места ровно в тот момент, как в класс залетел запыханный Бяша. — Чё, успел, на? — парень оглядывается в сторону учительского стола, и радуясь своей везучести, уже в спокойном темпе побрел к своему месту. Закадычные товарищи здороваются, пожимая друг другу руки, Семён оборачивается, тоже желая поздороваться. Дамир делает это без особого энтузиазма. Плечом к плечу всегда двигались двое — громкие, уверенные, с теми полуусмешками, что всегда оставляют за собой ощущение, будто ты чуть-чуть не в теме. Они перебрасывались словами, короткими, как броски мяча, и ловили их друг у друга без промаха. Третий был чуть позади. Он вроде был «с ними», но только по формальности — как тень у фонаря: рядом, но вне круга света. Его не обижали напрямую, не гнали, но и не звали первым. Если кто-то из двоих бросал взгляд назад, то лишь для того, чтобы напомнить: «Эй, сгоняй за сигами» или «Подержи вот это». Ему доставались поручения, грязные и непристойные с подтоном, будто это естественный порядок вещей. Он кивал, соглашался, делал — и шёл дальше, стараясь подстроиться под их шаг, чтобы не слишком заметно было, что он всегда на полшага позади. Потому что Рома и Дамир не делали грязную работу. — Ну ты и лох педальный, — скалится Ромка, головой кивая на пакет с обувью. — От лоха слышу, на.

***

— Да, мам, хорошо, — Лена кладет трубку стационарного телефона, и замечает выжидающий взгляд Вари, которая замялась. — Я не поеду домой, да? — опечаленно спрашивает девушка, не видя никакой радости от того, что проведет в этом захолустье, ни много ни мало, несколько месяцев. — Так надо, Варь, — сестра тяжело вздыхает, словно бы это все объясняло, — походишь в местную школу пока. Ближе к лету, наверное, поедешь домой. Варя, расстроенная и обозленная, громко ставит кружку с чаем на стол, опрометью уходя в комнату. Приговор упал на душу, как камни в холодную воду. Девушка смотрела в пол, следя за тенями, которые бросал огонь, и чувствовала, как в груди поднимается тугая, колючая волна. В этой глуши, среди ребят, которые будут смотреть с любопытством, шептаться за спиной, улыбаться по-своему, не по-городскому. Каждое утро — шагать по сугробам к низкому зданию с облупленной штукатуркой, где пахнет мелом и мокрыми куртками. И так — день за днём, месяц за месяцем. Она приехала лечиться, рассчитывая на тишину и одиночество, а оказалось — её как будто мягко, вежливо посадили в клетку. На замке. И ключ держит кто-то другой. За окном глухо хрустел снег под чьими-то шагами, а тьма деревенской ночи стояла плотной стеной. И в этой тьме ей вдруг стало ясно: эти месяцы будут длиннее любой зимы, что она когда-либо знала.

***

— Вот же сука шнырявая, — Ромка с остервенением колотил в двери Александра Николаевича — работодатель, который время от времени давал им поручения в разгрузке грузовиков, — говорил тебе, бля, нельзя этому жмоту верить. — Да чё я, знал, что ли? — Дамир тоже испытал удачи, со всей силы постучав в деревянную дверь, — о, проснулся, походу, на. На вместо рослого мужчины, в проеме двери показалась женщина средних лет. Настолько резко отворив дверь, что Пятифан чуть кубарем не ввалился в дом, она вышла, замахиваясь скалкой. — Вы, шпана безмозглая, на время смотрите вообще? Одиннадцатый час на дворе! — раскричалась было та, пока в ее гневную тираду не вмешался Дамир. — Мы-то смотрим, а благоверный ваш обещал получку и смылся, как крыса, на! — Ко мне какие претензии? — продолжала восклицать та, и внезапно оглянулась, когда увидела в коридоре ребенка, — ребенка мне разбудили! Еще раз вас здесь увижу — не грузчиками, а няньками у меня пахать будете за милу душу! — Делать нечего, со спиногрызом вашим сидеть, — ядом прыскает Ромка, уворачиваясь от тумаков разъяренной мамаши. — А ну пошли вон! — прокричала она вслед удирающим парням, — и чтобы за километр этот дом обходили! Отбежав на приличное расстояние, товарищи тяжело дышали, выдыхая остатки легких, Бяша даже закашлялся. — Истеричка, бля, — констатировал тот, доставая из кармана помятую пачку сигарет. Рома согласно кивнул, принимая от друга «угощение». — Слышь, сеструха-то Ленкина приходила сегодня, на, — изрёк Дамир, дескать, я же говорил. — А чем болеет-то? — с легким интересом спрашивает Ромка. — Волчанка вроде, — неопределенно ведет плечами, отвечая словно бы на «отстань». Он видит чужую боль, как трещину в стекле: вроде бы целое, но стоит поднести глаз — и линии расползаются в бесконечность. Внутри — тихий гул сочувствия, тёплый и тяжёлый, будто в груди распахнули окно в зиму, и холод снаружи стал своим. Но лицо остаётся ровным, голос — без дрожи. Каждое слово отмерено, как шаг по хрупкому льду: ни быстрее, ни медленнее, чем нужно. Дамиру важно, чтобы его не сочли мягким там, где нужна твёрдость; чтобы не перепутали глубокое внимание к другому с уступкой.

***

Утро было таким же хмурым, как и настроение. Как только Варя зашла на кухню, ее оповестили «прекрасной» новостью — она с сестрой идет в школу, чтобы та «не просиживала штаны дома и не асоциализировалась». На ее восклицания, что ей в школе может стать плохо и вообще Лена стала какой-то бессердечной, старшая сестра закатывает глаза, умоляя не выдумывать и не преувеличивать. Варя была бы рада обзавестись новыми друзьями, как все ходить в школу и просто жить подростковые годы. Ее барьер — болезнь, которая сама отстраняет ее ото всех. Школьницы и школьники едва ли шею себе не сворачивали, смотря ей вслед. Лена идёт чуть впереди, держа папку с документами, а Варя — на полшага позади, будто прикрываясь её спиной. Холодный воздух ещё держится в коридорах, но он не объясняет пылающих щёк Вари. И она видит — люди это замечают. Две девочки у гардероба перестают болтать и откровенно разглядывают её, переглядываются, как будто только что получили подтверждение какой-то своей догадки. Парень, проходя мимо, скользит взглядом по её лицу и тут же прячет усмешку в ворот шарфа. Сестра уверенно стучит невысокими каблуками, спрашивает у охранника, куда пройти, а Варя в это время ловит каждый взгляд — словно капли дождя, ледяные, обжигающие. Ей кажется, что эти взгляды оставляют на коже следы, как ожоги. «Может, я сама отстраняюсь?». Но тут же режущее «нет» от реальности: мимолётный, но откровенно брезгливый взгляд какой-то девушки с аккуратно заплетённой косой. Она обрывает эту попытку найти в себе смелость, как ножом нитку. И Варя снова прижимается к спине сестры, стараясь стать тенью, пока они идут по длинному коридору к кабинету директора. Кажется, что даже стены смотрят.

***

— Сама своими глазами видела! Катя почти выкрикнула, вкладывая в каждое слово ту особую значительность, которая всегда заставляла окружающих прислушаться. Её глаза блестели, губы чуть поджались в торжествующей улыбке, а в голосе сквозила едва заметная гордость, словно она в очередной раз доказала, что знает всё первой и остаётся на шаг впереди. Она эффектно развернулась, волосы хлестнули по плечам, и продолжила рассказывать уже другой группе одноклассниц, которые сгрудились вокруг, вполголоса переговариваясь и посмеиваясь. В классе все давно привыкли, что Катя Смирнова — главный источник новостей, сплетен и мелких сенсаций. Но шутили по этому поводу беззлобно, ведь почти каждая её «бомба» оказывалась правдой или хотя бы отчасти совпадала с реальностью. Правда, время от времени одноклассники поддразнивали: мол, титул главной болтушки и любопытной в их классе давно должен был достаться не Катьке, а Диме Бурову. Тот обладал каким-то врождённым чутьём на чужие разговоры, умением оказываться в самых неожиданных местах и впитывать слухи, как губка воду. И вот сейчас, в очередной раз, Дима стоял рядом — или, скорее, даже затесался в плотный кружок девочек, стараясь выглядеть так, будто попал сюда случайно. Он по-мальчишески почесал затылок, слегка склонил голову и озадаченно покачивал ею, будто не мог решить, верить Кате или нет. Его брови были чуть нахмурены, но в уголках губ таилась тень улыбки: он явно наслаждался самим процессом обсуждения, даже если тема была пустяковой. 10 «В» класс жил своей особой жизнью — крепкой, словно замкнутый круг, в который просто так не войдёшь. Здесь все давно знали друг о друге всё: кто с кем дружит, кто кого дразнит, у кого какие привычки, тайные слабости и любимые шутки. Они сидели на переменах плотными кучками, смеялись над тем, что постороннему было бы непонятно, обменивались взглядами, в которых проскальзывало то самое — «свой понимает с полуслова». Новеньких они не жаловали. Не потому, что были злы по натуре — просто в этой маленькой вселенной чужаки воспринимались как нарушители тонкого равновесия. С первого же дня прибывшего проверяли «на прочность»: могли не поздороваться, сделать вид, что не слышат вопрос, или отпустить колкую шутку при всех. Порой устраивали мелкие испытания — вроде нарочно запутанных указаний, куда идти, или смешков за спиной, когда тот ошибался. Это было негласное посвящение, которое мало кто проходил без царапин по самолюбию. «Никому нет доверия». — Реально новенькая? — протянул Семён, будто лениво, но глаза при этом блеснули острым, колким светом. Сидя, откинувшись на спинку стула, он выглядел так, словно вопрос был простой любопытной болтовнёй, но уголок губ чуть дрогнул, выдав внутреннюю усмешку. Остальные в классе знали: за таким тоном всегда скрывается что-то большее, чем слова. В голове у него уже складывалась картина: тонкая фигурка в дверях, робкий взгляд, неловкие шаги в чужую территорию. И тут же — полушёпот за спиной, переглядывания, парочка «случайных» подколов. С виду всё было невинно — вопрос, как вопрос. Но тем, кто умел читать выражение его лица, уже становилось ясно: новенькую ждёт настоящая апробация.

***

Тусклый свет огня отражался в полумраке хижины, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены, выстланные травами и старинными амулетами. Варя лежала на деревянной скамье, дрожащая не только от болезни, но и от странного ожидания того, что должно произойти. Эмчин медленно обошла вокруг скамьи, её босые ноги почти не издавали звука. В руках она держала чашу с мутной водой и горсть сушёных трав, из которых поднимался лёгкий, пряный дым. Глаза её сверкали необычным светом, холодным и тёплым одновременно, словно она видела сквозь тело и душу одновременно. — Откуда пришло, туда и поди, — тихо произнесла она, а голос её звучал одновременно как шёпот и как приказание. Она водила руками над девушкой, рисуя сложные узоры в воздухе, словно невидимая нить соединяла их с самой жизнью. Дым клубился и обвивал тело больной, заставляя волосы на руках шевелиться, а сердце биться быстрее. Целительница шептала заклинания на старинном языке, слог за слогом, и каждый звук будто проникал в самую ткань болезни. Варя ощущала тепло, которое постепенно разливалось по телу, как лёгкая волна, смывая боль, сжимая яд в её корнях и вытягивая его наружу. Она опустила ладони на грудь и плечи девушки, и в этот момент воздух вокруг, казалось, заискрился. Девушка почувствовала слабое жужжание внутри себя — болезненный ток, который постепенно утихал, оставляя после себя лёгкость и тихую уверенность. Когда ритуал закончился, целительница отступила, и дом вновь наполнился лишь мягким светом огня. Девушка открыла глаза и впервые за долгое время почувствовала не боль, а удивительное, почти нереальное облегчение. Взгляд целительницы был строг и одновременно мягок: та, кто владеет тайной силы, знала, что это — не победа над болезнью, а лишь первый шаг и бороться за жизнь приедтся дальше. — Елена, поди, сказала тебе, что твое лечение может затянуться на долгие месяцы? — женщине вовсе не хотелось угнетать этим Варю — она не знала, что для той эта новость стала настоящим разрывом между борьбой за жизнь и желанием все бросить, предварительно попросив похоронить ее где-нибудь в самом темном закутке кладбища. Однако Варя, совладав сейчас с эмоциями, лишь коротко кивнула. — У меня внук учится в этой школе, — как бы между делом оповещает ее целительница, — вместе, наверное, учиться будете? Тебе сколько годков-то? — Шестнадцать. — Ты не бойся его. Это он кажется раздолбаем, — хмыкает бабушка, а Варя не может сдержать насмешливой улыбки, —нужна будет помощь — обращайся. Варя кивнула, ощутив как лёгкая тревога постепенно смягчается. Мысли метались между предстоящей школой, болезнью, которой она не хотела давать власть над собой, и новым, странным ощущением, что в этом мире есть люди, к которым можно прислушаться.

***

— Э, не морочь глаза, на! — хмыкает Дамир, выкладывая очередную комбинацию. — Сейчас ты у меня в пролёте. — Ага, ага… — Рома усмехнулся, сбивая карты со стола. — Ты каждый раз так чешешь, а в итоге опять в дамках. Комната была забита старыми сундуками и ковриками, пахла пылью и древесиной. На полу Дамир и Рома устроили импровизированный «стол» для карт, раскладывая их на пальцах и время от времени перетасовывая с лёгкой издёвкой друг над другом. Их смех отскакивал от стен, мягко заглушая шёпот трав и бормотание в соседней комнате. — Чё там, Варя эта? — неожиданно спрашивает Рома, на секунду подняв взгляд на друга. — Ага, на, — протянул Дамир в ответ, — лежит вся раскумаренная, как утка после плавания. Рома кивнул, и на мгновение в комнате воцарилась тишина — слышалось лишь тиканье часов на стене, которые пробили семь часов вечера. — Слух, — опять отвлекает он бурята, тот смотрит в ответ, мол, «что еще?». — Сколько ей осталось-то? Дамир опешил. Вопрос прозвучал так резко и неловко, будто кто-то ткнул его в ребро. Он почти не знал Варю, но на душе стало как-то тяжело, обидно и жалостливо. Бабушка поставила почти полдеревни на ноги, ее не поставит, что ли? Ему почему-то хотелось думать, что жизнь впереди и совсем не заканчивается. Он ловил себя на странном, почти запретном образе: она лежит в гробу, неподвижная, лицо бледное и чужое, как фотография, от которой зябнет внутри. В голове прокручивались мельчайшие детали — руки, сложенные на груди, тихое дыхание, которого нет. Он понимал, что это только мысли, но их тяжесть давила, заставляя невольно сглотнуть, как будто внутренняя плотина могла вот-вот прорваться. «Волчанка не лечится». — Да ну, — Дамир тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, разложив карты в аккуратный ряд. — Не гони вперед планку, на. Подорвется еще. Они продолжили играть, перебрасываясь шутками и спорными комбинациями карт, но мысль о Варе всё равно висела в воздухе, как лёгкий запах трав из соседней комнаты.

***

«Зима, обычно, время одинокости, но я, должно быть, справлюсь с моей робостью.»

Варя шла по узкой тропинке, заваленной снегом, а деревья вокруг сжимались в темный коридор, словно хотели задержать её внутри. Мороз бил в лицо, но холод казался не таким острым, как страх — тот, что дрожью поднимался от кончиков пальцев до самой шеи. Ветер играючи трепал русые волосы, и ей казалось, что он тоже шепчет: «Они заметят тебя. Они увидят всё». Лес, обычно спокойный, превратился в чужую, подозрительную страну, где каждая тень — это потенциальная угроза. Она стоит в тени дверного проёма, будто у границы двух миров. За тонкой стеной из воздуха — гул голосов, шорох тетрадей, чужие жизни, спаянные шутками и общими тайнами. Её там нет. Вдох. Выдох. Ещё один. Она пытается сосредоточиться на ритме дыхания, как ей показала Эмчин, — считать вдохи, держать плечи расправленными. Но пальцы всё равно сжимают лямку рюкзака так, что побелели костяшки. Она тихо шепчет себе: «Просто зайти. Не смотреть в глаза» — как заклинание, которое должно закрыть щели для чужих насмешек. Представляет вокруг себя прозрачный купол — тонкий, хрупкий, но хоть какая-то защита. В коридоре мимо проходит группа одиннадцатиклассников — их смех взлетает в воздух, как стая ворон. Варя вздрагивает, но не отводит взгляда в пол. Если боишься — нельзя показать. Она знает: через минуту придётся сделать шаг. И этот шаг — как прыжок в холодную воду, где тебя могут обнять, а могут и утопить. —Здравствуйте, — старается держаться уверенно, но мелко дрогнувший голос выдает ее с потрохами, — извините за опоздание. Я новенькая… Ее монолог перебивает скрип подошвы о линолеум в коридоре и в класс, едва не сбивая Варю с ног, влетают Рома с Дамиром. — Доброго утра, товарищи, — учительница громко здоровается, чопорно глядит на них поверх очков, спрашивая о причине очередного опоздания. — Всего минута прошла, на! — начал было возмущаться Дамир. Сейчас, когда он стоял в неприличной близости возле девушки, он казался ей настолько высоченным, что Варя невольно подняла голову, чтобы посмотреть. Ловит на себе его удивленный взгляд и он словно бы смягчается. Парень в привычной манере залихватски улыбается, пока тишину не разрезает возмущенный тон учительницы: —Поерничай мне еще! Живо на места, пока к директору не отправила, — интонация смягчилась, — как фамилия? — Молчанова. Буква «Л» предательски западает, делая фамилию мишенью для коверканья. В классе зашумело, кто-то тихо зашептал, кто-то переглянулся и мерзко захихикал. Варя напряглась, крепче сжав лямку рюкзака. Щеки предательски начали болеть и, девочка была уверена, — те сейчас были краснее помидоров. Учительница что-то едва слышно процедила под нос, оглядывая кабинет. Почти все места были заняты. И это заметила не только она: несколько человек зло ухмылялись, а кто-то даже шепотом сказал: «Хана ей». — Сядь пока туда, — она указывала на четвертую, предпоследнюю, парту первого ряда, где откинувшись на спинку стула, сидел рыжий здоровяк. Он наблюдал с едва заметной усмешкой, будто она — шутка, а глаза сверкали — острые, как лезвие. На ватных ногах прошагав к парте, боясь запнуться о лежащие на полу рюкзаки, она едва успевает сесть, как вдруг слышит скрипучий голос соседа: —Слышь, бацильная, ты, по-моему, зданием ошиблась. Тебе в изолятор надо. Вот это именно то, чего она ждала и к чему готовилась морально. Учительница, словно бы не замечая напряжения в классе, удалилась на «пять минут». Варе почему-то думалось, что это специально — всё сегодня будет настроено против нее. В классе повисла тягучая тишина, когда дверь захлопнулась и все взгляды были прикованы к их треклятой парте. Воздух словно удерживал тревогу. Кто-то зашептал, кто-то хихикнул, и её лицо вспыхнуло ещё ярче, чем обычно. Варя почувствовала, как обида сжимает грудь, а злость поднимается комком в горле. Её пальцы непроизвольно сжали край парты. Пытаясь совладать с эмоциями, она попыталась противостоять. — Я не заразная, если ты так за это переживаешь. — Ну конечно, не заразная… Просто страшная. Даже я чуть не подпрыгнул, когда тебя увидел. —Конечно, куда тебе прыгать? Явно тяжело дается, — с какой-то зловредной жалостью цедит Варя, стараясь не вжимать голову в плечи, чтоб не выглядеть затравленным зверьком. По классу прокатилось протяжное «у-у-у», а уже знакомые товарищи на задней парте ухмылялись, но не теряли бдительность. Все это было похоже на начало маленькой битвы за пространство, где каждая фраза и каждый взгляд могли стать оружием. Варя отвечала едко, но глаз не поднимала, продолжая буравить взглядом парту, исписанную ругательствами и мелкими рисунками. Лицо Семёна начало багроветь. Казалось, еще чуть-чуть и черепушку сорвет, а из ушей повалит дым. — Ты чё, охренела? — взъелся тот не на шутку, всем корпусом разворачиваясь к Молчановой. Ладони с грохотом опустились на крышку парты, и от этого звука даже передние парты притихли. В его голосе уже не было насмешки — только злость, густая и ощутимая, как грозовое облако. Это было похоже на настоящую угрозу. На помощь пришёл Дамир, сидящий прямо позади Бабурина. — Обороты-то сбавь, — протянул он негромко, но с таким оттенком в голосе, что даже сосед невольно замер. Парень вытянул руку, создавая между ними невидимую преграду, а затем бросил взгляд на Варю — быстрый, цепкий, чуть прищуренный. — А ты прикуси, на, — добавил он, будто мимоходом. Во взгляде его читалось больше, чем в словах: лёгкая раздражённость, смешанная с непроизнесённым «не нарывайся». Он смотрел так, будто хотел, чтобы Варя поняла — он не собирается становиться её рыцарем на белом коне, но и допустить, чтобы Бабурин перешёл черту, тоже не даст. Он умел играть эту двойную роль — сдерживать чужую горячку и прятать свою заботу под слоем напускной язвительности и колкости. Пусть она лучше думает, что он просто «успокаивает всех», чем поймёт, что он переживает за неё. Не из-за того, что стесняется своих чувств — просто знал: стоит ему открыто встать на её сторону, и завтра они оба окажутся в эпицентре новых насмешек. А он терпеть не мог расхлёбывать чужие глупости. Однако громила не унимался. Усмехается, скидывая руку приятеля и отвечает. — Да кому она тут впарилась? Погляди: ей жить-то осталось два понедельника. Где-то внутри неё что-то лопнуло, как тонкая нитка, державшая весь этот клубок боли и злости. Слова Семёна ударили не в уши — прямо под рёбра, в то самое место, где хранилась её последняя капля терпения. Варя даже не помнила, в какой момент подалась вперёд — колени по-прежнему упирались в край стола, а на них лежал её тяжёлый ранец. Всё произошло быстрее, чем она успела подумать. Семён ещё не успел выпрямиться после своей ухмылки, когда она, не вставая, схватила лямки и, развернув ранец, со всего размаха врезала им ему по грудине. Тот дёрнулся, закашлялся, вытаращил глаза, явно не ожидая, что «бацильная» окажется с таким ударом. Семён замер на пару секунд, не веря, что это вообще с ним произошло. Ухмылка сползла, глаза сузились, в них мелькнуло сначала ошеломление, потом злость — густая, вязкая, как гудрон. Он резко подался вперёд, схватился за лямку её рюкзака и дёрнул так, что Варю чуть не сорвало со стула. Схватка, пусть и на секунду, напоминала больше перетягивание каната, чем школьную ссору. Но в его сжатых пальцах и стиснутой челюсти читалось одно — удар он собирался вернуть. Но не успевает. Два закадычных приятеля с задней парты подорвались. Бяша, жилистый и крепкий, буквально выдирает руки Семёна от портфеля Вари, прижимая их к себе, будто удерживает брыкающегося телёнка. Ромка, вытянув Варю за плечо, оттаскивает её назад и облокачивается на парту обеими руками, вставая живым щитом. — Слышь, таланты-то свои притуши, — резко бросает Пятифан, его слова звучат ровно, но в них есть тот самый хрипотцой подперченный холод, от которого неуютно даже бывалым задирам. — На слабых не хило позаришься. Давай, на нас попробуй быкануть. В отличие от уверенно-бойкого взгляда Ромки, Семён заметно скис. Глаза забегали — от одного к другому, потом по классу, в поисках хоть какой-то поддержки. Но лица вокруг оказались равнодушны, а кое-где — даже с припрятанной ухмылкой. Ещё миг — и вся его недавняя бравада осела где-то глубоко, оставив только тяжёлое дыхание и обиженное сопение. Он буркнул что-то себе под нос и, вырвавшись из хватки Бяши, с шумом опустился на своё место, будто с досады хлопнул дверью. Дамир бросил что-то вроде: «то-то же», сев обратно, на свое место. В коридоре уже звенели шаги — учительница возвращалась. Ромка, мельком глянув на Варю, чуть повёл бровью и, недолго думая, легонько хлопнул её по плечу. — Махнёмся? — он кивнул подбородком в сторону пустующего места за последней партой. Молчанова, не раздумывая согласилась, сказав напоследок тихое, но искреннее: «спасибо». Варя чувствовала, как тело будто начинает вести собственную жизнь — сердце колотится глухо и неровно, в висках пульсирует, а дыхание цепляется за каждую глотку воздуха, словно за последнюю. Внутри поднимается волна тошнотворной слабости, но она вцепляется пальцами в край парты, выпрямляет спину и заставляет себя смотреть прямо — ни за что не показать, что ее проняли. Руки чуть дрожат, будто от холода, а ноги уже ватные, но Варя только сильнее сжимает губы. Сил, после этого цирка, в ней почти не осталось — ощущение, что кто-то вытащил изнутри все тепло, оставив пустую оболочку. Она мечтала бы просто закрыть глаза и исчезнуть, но держала лицо. Дамир заметил. Он всегда замечал такие вещи — чуть дрожащие пальцы, неестественную бледность, как она изредка глубже вдыхает, будто пытается удержаться на поверхности. Снаружи он выглядел ленивым и отстранённым, но глаза на миг сузились, а рука легла на край её парты — не для поддержки, а так, мимоходом, будто просто потянулся. На самом деле, чтобы в любой момент успеть поймать, если она сорвётся. — Не разваливайся, на, — будто с упреком просит бурят, но немного смягчается, видя неестественно бледный оттенок лица, — сильно плохо, что ль? Это чувство похоже на внутренний взрыв, но не от обиды, а от того, что ей словно подсовывают зеркало, в котором отражается слабость — и она ненавидит этот взгляд. Внутри поднимается горячая волна раздражения, в горле вяжет, а пальцы будто сжимаются в кулаки сами собой. Варя злится не на Бяшу, который, вроде, пытается пожалеть, а на то, что его жалость подтверждает — да, у нее есть повод для неё. И от этого хочется оборвать разговор, уйти, спрятаться, а лучше — доказать обратное любым способом, лишь бы стереть с чужого лица этот мягкий, липкий, раздражающий взгляд. Варя в отрицании машет головой. Каждый был занят своим делом. Только Семён всё никак не мог унять злость: сидел сжатыми кулаками, тяжело дышал, будто боролся с самим собой. Но время шло, и злость его будто пряталась глубже. Варя уже было подумала, что инцидент исчерпан, но, поднимая глаза от тетради, поймала его взгляд. Ледяной, колючий, с той самой тенью обиды, которая никогда не гаснет сама собой. Он не сказал ни слова, только ухмыльнулся — коротко, с каким-то обещанием. Она невольно посмотрела на Дамира. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и лениво водил ручкой по краю тетради, словно всё происходящее было лишь скучным спектаклем. И когда их взгляды встретились, брови чуть приподнялись, уголки губ дрогнули — и в глазах скользнуло выражение: «М-да, ну и цирк с конями». Варя почувствовала, как злость и обида переплетаются в ней в тугой ком. Его равнодушие сейчас почему-то било больнее, чем слова Семёна.