III.

      Более пересекаться с хулиганами Варя не планировала. Она молча сидела на уроках, старалась справиться с болями в суставах и изредка кидала взгляд, полный ненависти на Семёна. Ее пару раз вызвали учителя, чтобы вписать ее в журналы, и всякий раз она шла под заинтересованные взгляды, словно под прицелами снайперских винтовок. Они скользили по костлявым ногам и рукам, неприлично долго задерживаясь на отекших запястьях и коленях. Черт дернул ее сегодня красоваться — надела юбку. Варя решила сжечь ее по приходе домой. Катю она узнала сразу — та, что вчера заметила её в коридоре. Взгляд был слишком ярким, почти сверкающим, но Варя чувствовала фальшь: глаза сияли не от искреннего интереса, а от удовольствия наблюдать за чужой растерянностью. Полуулыбка играла на губах, слишком уверенная, чтобы быть дружелюбной. Катя двигалась легко и грациозно, с выверенной ловкостью, словно лиса, скользящая между деревьями, готовая в любой момент уйти в тень или внезапно наброситься. В ней было что-то расчетливое и хитрое, что заставляло Варю насторожиться: Катя предложила ей не водиться с охламонами. — Мало ли чего понахватаешься от них, — ехидно протянула она, складывая руки на груди. И Молчанова поняла, что с Катей водить дружбу в сто крат опаснее.

***

— Ломанется? — Поглядим, на. Товарищи стояли у ворот школы и без зазрения совести курили одну сигарету на двоих. Деревья, покрытые инеем, блестели, как будто их украсили крошечные хрустальные бусины, а лёгкий ветер играл с пушистыми снежинками, кружившимися в воздухе и мягко осаживаясь на землю. Всё казалось тихим, чистым и немного сказочным — будто мир замер в идеальном зимнем мгновении. Варя шла домой, но ноги словно шли сами, а мысли бились в голове, как птицы в клетке. Она думала о боли в руках и коленях, о том, как неловко двигалась на уроках, как хотелось спрятаться от всех этих взглядов и смешков. В голове мелькали образы школьного коридора, шумных уроков, на которых она едва успевала сдерживать себя. Появлялось чувство усталости — будто силы уходили не только на физическую боль, но и на каждое слово, сказанное кому-то на глаза. В то же время, где-то глубоко внутри, проскальзывала растерянная надежда: что-то вроде — а вдруг кто-то всё-таки заметит, что ей тяжело, а не просто смеётся. Но тут же она отталкивала эту мысль, чувствуя, что нельзя показывать слабость. Её мысли скакали от злости на одноклассников до раздражения на саму себя, что снова поддалась внутреннему страху. Скорость её шагов замедлялась: снег под ногами хрустел, мороз щекотал лицо, но Варя едва это замечала. Мир вокруг будто растворялся, оставляя лишь её и вихрь собственных эмоций. Она думала: «нужно дойти домой. Спрятаться. Всё это закончится, когда я буду одна…» — и каждый шаг казался одновременно тяжёлым и необходимым, как если бы сама земля испытывала её терпение. Неожиданно тропинка вывела её на незнакомую опушку: снег тут был мягче, а деревья казались выше и гуще, чем на знакомых улицах. Всё вокруг будто замерло, и морозный воздух щекотал щёки, заставляя делать глубокие вдохи. Варя запаниковала: она поняла, что совершенно не знает дороги и не понимала, откуда пришла. Деревья вокруг выстраивились в ряды, создавая коридор, но он не вел к дому, а словно бы наоборот, — отдалил ее от пристанища. За спиной раздались знакомые голоса. Троица дебоширов выступили прямо из-за бурелома, перепрыгивая бревна. Точнее перепрыгивали Рома с Дамиром — Семён еле переставлял ноги, поспевая за друзьями. Варя стояла чуть в стороне и наблюдала за ними с неприятным удивлением — только сегодня Ромка с Бяшей едва не устроили взбучку Бабурину, а теперь шли рядом, гогоча на всю опушку так, что стая ворон, сидевшие на ветках, испуганно гаркнули, улетев восвояси. Значит, и впрямь — за неё никто не собирался заступаться, просто то, что делал Семён, было, как выразилась Смирнова, «не по понятиям». Варя беспокойно озиралась по сторонам — подмывало спрятаться. — Какая встреча! — Семён наигранно раскинул руки в приветствующем жесте, ядовито засмеявшись, — обычно жертва старается не попадать в лапы хищника. Бяша заливисто захохотал, а Ромка, не сдержав привычной холодности и отстраненности, прыснул от смеха. — Ты-то да-а-а, — тянет Дамир, — кабаны тоже хищники, на, — Семён растерялся, нахохлился, почувствовав, что его попытка насмешки оказалась не так убедительна, как он рассчитывал. Быстро перестав питать всякий интерес к здоровяку, Дамир лихо присвистнул, обращая внимание на себя. — Чё, Варёна? Заблудилась? Они, словно стая волков, медленно настигали, вынуждая Варю попятиться назад. Она замялась, слова застряли где-то в горле. Не знала, что ответить — правда, она сбилась с пути, а теперь перед ней нахальные рожи, которые не дадут просто уйти. В голове мелькали разные варианты: соврать, что просто гуляла, попытаться шуткой скрыть неловкость или сделать вид, что не заметила. Или сказать правду? «Нужна будет помощь — обращайся к нему». Однако сейчас Варя была уверена, что если признается в своей невнимательности, ее скорее проводят до параши, сказав, что здесь ее место. Заметив замешканный девичий взгляд, Дамир удивленно хмыкнул: — В натуре заблудилась? — не услышав ответа, понятливо кивнул. — Ну ты даешь! В трех соснах заплутать, на. Варя фыркнула. Хотелось бросить резкость, уйти, развернуться, но ноги будто приросли к снегу. Семён уже раскрыл рот, чтобы что-то ляпнуть, но Рома ткнул того в бок, останавливая поток очередной возможной грязи. Бяша по-ребятчески ухмыляется: — Не дрейфь. Выведем тебя к людям, на. А то так и останешься тут ёлкам сказки рассказывать. — Нашёлся ориентировщик. Самаритянин хренов, — осклабился Ромка. Ситуация выглядела двусмысленной: с одной стороны, они насмехались, поддразнивали; с другой — в их тоне не было привычной злости. Молчанова это чувствовала, но принять не могла. Внутри всё протестовало: жертвой быть не хотелось. Она упрямо выдохнула: — Сама выйду. Дамир прищурился, на секунду перестав улыбаться, будто проверяя её на прочность. Но через миг снова фыркнул: — Ну, дело твоё. Только смотри, Варёна, если завтра в новостях про тебя напишут, что школьница пошла домой и пропала, мы умываем руки, на. Варя резко развернулась и пошла прочь, стараясь держать голову выше, чем позволяли силы. Снег скрипел под сапогами, дыхание рвалось на куски, но она не оборачивалась. Внутри клокотало упрямство: лучше заблудиться насмерть, чем позволить этим троим торжествовать. — Больная не только в теле, но еще и на голову, — остервенело, в своем духе, говорит Семён, слюнув под ноги. — А ты что, дохрена здоровый? — голос Ромки также звучал насмешливо, но в нём чувствовалась твёрдость. Они двинулись в обратную сторону. Уже собираясь уходить, Дамир неожиданно остановился и махнул рукой: — Пойду пригляжу, на. Реально же заблудится. Ромка коротко взглянул, усмехнулся уголком губ и только кивнул — без лишних слов, но с пониманием. Семён же, как всегда, не удержался, присвистнул: — Поплыл, Бяшка? Братву на сиськи, да? — А ты ж, Сёма, у нас кремень, только пока за спинами других прячешься, на. Дальше подколов дело у тебя ж не идёт, — он криво усмехнулся, будто бросил вызов: — так что сиди на жопе ровно и не рыпайся. А то, гляди, сам соплями захлебнёшься, когда без «братвы» останешься, на, — жмет руку Пятифану, раздраженно зыркает на Бабурина и уходит вслед за Варей, что успела скрыться из виду.

***

Да что он о себе возомнил?! Варя, что есть силы, пнула сугроб под ногами, но сил оказалось немного, так что тот белой порошей разлетелся перед ней. Злость внутри только разгоралась, как огонь в печке, которому подкинули свежих дров. Ей хотелось кричать, рвать, бежать куда угодно, лишь бы не чувствовать этого унизительного жжения под кожей. С какого перепуга он решил, что может вершить ее судьбу? Пропадет она — ага, как же! Варя чувствовала, как по щекам вновь начинает подниматься жар и печь неистовым огнем. Хотелось приложить горсти снега, чтобы хоть немного остудить, но вместо этого натягивает повыше шарфик, глотая слезы. Шаги её становились всё тяжелее, дыхание сбивалось, и вместе с яростью нарастало ощущение усталости — будто сама злость выжимала из неё последние силы. «Ненавижу их всех. И себя.» — крутилась в голове одна и та же мысль, и от этого становилось только хуже. Сунув руки в карманы, Бяша тихо шёл следом за Варей, держась на расстоянии. Девушка и не подозревала о его тени: упрямо шагала вперёд, пытаясь угадать направление по едва различимым тропкам. Молчанова заметно замедлилась, уже еле переставляя ноги, как внезапно и вовсе затормозила. Дамир не успел — скрип подошвы о снег гулом прокатилось по холодной поляне. Варя оборачивается, видя бурята. Тот невинно почесал затылок и улыбнулся, обнажая пустующие лунки. — Как удивительно, что мы живем в одной стороне, на, — девушка отворачивается, утирая варежкой непрошенные слёзы, и продолжает ковылять в неизвестном направлении, — не в ту сторону идешь, матрешка. Парень широкими шагами догоняет ее, подхватывая за локоть. Девушка дергается всем телом, пытаясь выдернуть руку, на что ее сильнее прижимают. Варя рдеет пуще прежнего. — Утихомирься уже, буйная. Ей помогаешь — она нос воротит, на, — говорит немного обиженно, но в голосе все равно остаются нотки ребятчества. — Хорош ссаться, я же не съем тебя. Она метнула на него злой, почти искрящийся взгляд, но сил спорить не осталось. Рука в его хватке казалась чужой, ненавистно тяжёлой, и только это прикосновение жгло, будто он поймал её на чем-то запретном. — Отпусти, — процедила она сквозь зубы, пытаясь сохранить остатки гордости, хотя сама понимала — шагов десяти без чьей-то помощи она бы не прошла. Бяша фыркнул, но ослабил хватку, переводя её руку в более мягкий, почти заботливый захват. — Да я просто рядом иду, на. Не крутись ты так, будто я тебя в плен тащу. Его слова звучали легко, с той же ухмылкой, что бесила Варю, но сейчас в них не было привычного яда. И от этого становилось ещё хуже — потому что сердце стучало быстрее, чем хотелось, и злость смешивалась с непонятным смущением. Наконец привиделась знакомая улица: местный магазин, почтовое отделение в конце переулка, где сейчас сидит и работает Лена. Но, кажется, они сворачивают не туда — её дом остается за спиной. Прежде, чем Молчанова начала бы причитать, Бяша опередил ее вопрос и ответил: — К бабке моей идем. Совсем ты плохая, на. И продолжил молча и неторопливо вести ее по снежным колеям. Варя спотыкалась на каждом втором шаге — усталость навалилась так тяжело, что даже злость уже не помогала держаться прямо. Она, конечно, хотела возмутиться, что он ведёт её куда-то без спроса, но слов не находилось. Да и сил на сопротивление не осталось. Лишь когда они остановились у невысокого дома с резной калиткой, по-сельски крепкого, внутри неё вспыхнула искра надежды: «Сейчас выйдет Эмчин, поставит кипяток, уложит на диван — и всё закончится». Но калитка скрипнула, Бяша уверенно провёл её во двор, поднялся по ступеням и толкнул дверь плечом. Тишина внутри сразу сказала — дома пусто. Ни запаха тлеющих трав, ни шуршания тапочек по полу. — Бабки нет, — просто констатировал он, скинув шапку и встряхнув снежинки с плеча. — Вечером, наверное, вернётся. Сам тебя подлатаю, на. Варя замерла на пороге, крепче вцепившись в ремешок сумки. Внутри всё оборвалось — мысль, что вечно насмешливый Бяша, собирается её «лечить», звучала не просто странно, а пугающе. Она скорее была готова поверить в то, что тот сейчас посмеется над ее наивностью и выставит за дверь. —А ты что, врач, что ли? — недоверчиво бросила она, в голосе звякнул металл, но тон скорее напоминал испуганный звон. Дамир скривился, усмехнувшись уголком рта, и развёл руками: — Да нет. Но хуже тебе не сделаю, на. Куда уж хуже-то? Эта колкость была привычна, но сейчас он говорил без той хищной веселости, что обычно сопровождала такие фразы. Варя заметила, что он двигается более спокойно, словно старается не спугнуть. В его плечах по-прежнему угадывалась сила, но в жестах — сдержанность, которой раньше не было. — Сейчас воду нагрею. — Не надо! — поспешно возразила Варя, сделав шаг назад, но наткнулась спиной на дверной косяк. — Я сама… я просто домой пойду. Бяша развернулся, посмотрел прямо, без привычной ухмылки. Голос его прозвучал тише, чем обычно: — Ты домой-то дойдёшь, думаешь? На себя глянь. Счас рухнешься, на, а мне потом с тобой возиться. Слова задели её сильнее, чем колкости. Она прикусила губу, не найдя ответа. И, наверное, впервые за всё время позволила ему подтолкнуть себя к скамейке. Села, неловко обхватив колени, словно стараясь сохранить границу между ними. Дамир тем временем возился у плиты: шум воды, звон посуды, потом запах сушёных трав. На удивление, он делал всё уверенно и молча, лишь иногда бросая на неё быстрый взгляд — не насмешливый, не оценивающий, а скорее внимательный. Когда вернулся, протянул кружку с горячим отваром. — Пей. Не отравлю, чесслово. Она взяла кружку обеими руками, чувствуя, как тепло расползается по пальцам. Внутри всё равно оставался страх: вдруг он шутит, вдруг всё это очередная игра? Но его лицо было серьёзным, взгляд спокойным, а голос — мягче, чем она привыкла слышать. Дамир ушёл в соседнюю комнату, и Варя услышала, как он гремит дверцами шкафа, роняет что-то металлическое, шарит по полкам. Сердце колотилось, будто она и правда собралась сбежать — настолько странным и опасным казалось оставаться одной в его доме. Она уже почти решилась подняться, но вернулся Бяша. В руках был полотняный мешочек и глиняная миска. Из мешочка он вытряхнул пучки сухих трав — резкий запах полыни смешался с терпким душком зверобоя. Следом поставил на стол банку с густым, зелёным настоем. — Ну, чё сидишь? Показывай руки, на, — сказал он так уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался. — Сама справлюсь, — упрямо пробормотала Варя, пряча ладони под колени. — Сама? — Бяша усмехнулся, наклонился ближе, и от него пахнуло морозом и сушёными травами. — Ты даже до дома не дошла, не выёживайся, на. Варя вспыхнула, отвернулась, но он уже аккуратно вытянул её руку на свет. Его пальцы оказались горячими, цепкими, и Варе показалось, что они прожигают кожу. Он смочил полотенце настоем, тёмная влага впиталась в ткань. Когда приложил к её отекшему, покрасневшему запястью, та отозвалась острым жжением. Варя дёрнулась, но Дамир не отпустил. — Терпи, на. Это чтоб жар ушёл. И чтоб не разнесло дальше. Она стиснула зубы, уставившись в сторону, но не могла не чувствовать, как его рука держит её запястье крепко, и в то же время осторожно. В каждом движении было что-то непривычное — не ребячество, не издёвка, а сосредоточенность. Он перевёл её руку себе на колено, зафиксировал так, чтобы не дёргалась, и начал мягко втирать мазь — густую, пахнущую смолой и мёдом. Его большие пальцы осторожно скользили по воспалённым участкам, и от этого у Вари по спине пробегала дрожь, хоть она и старалась не подать виду. — Чего ты вся красная, а? — с насмешкой бросил он, заметив её лицо. — Я ж не кусаюсь. Пока. Варя ошарашенно уставилась на него, словно ее уличили в чем-то аморальном. Выдохнув, она честно призналась: — Раздражает, что со мной, как с маленькой. — Никто не говорит, что ты маленькая, — фыркнул он, но не отпустил. — Дурная просто. Варя молчала. В груди теснилось всё сразу: раздражение, смущение и… странное тепло, будто под его язвительной ухмылкой скрывалось что-то настоящее, чего она боялась увидеть. Он укутал её руки в тёплое полотенце, чтобы мазь впиталась, и только потом откинулся назад, хлопнув её по плечу, как по-дружески: — Вот и всё. Жива. Можешь дальше кукситься, на. Она поджала губы, упрямо отвела взгляд в сторону. Хотелось огрызнуться, сказать что-нибудь колкое, но слова застревали, будто внутри кто-то сдерживал их. Всё в ней противилось признать: стало легче. Боль будто ушла вглубь, руки теперь не жгло так сильно, а вместе с этим где-то в груди расправлялось чувство, похожее на облегчение и опасное доверие. Бяша между тем уже поднялся, бросил полотенце в миску и, как ни в чём не бывало, пошёл к окну. Словно всё сделанное им — пустяк, обыденность, не стоящая внимания. Ни намёка на важность, ни капли самолюбования. Варя смотрела на его спину и пыталась понять: то ли он действительно не придавал значения тому, что только что сделал, то ли просто умело прятал за шутками и грубостью то, чего показывать не привык. Она чуть слышно вздохнула. — Спасибо, — вырвалось вдруг, почти против воли. Дамир обернулся, скосил на неё глаза и усмехнулся краем губ. — Ну вот, научилась. А то всё «сама, сама». И снова в его голосе было больше тепла, чем язвительности.

***

Вечером Варя сидела за уроками. Дамир сказал ей прийти завтра, когда Эмчин будет дома, поэтому сейчас спокойно сидела за русской литературой, кропотливо вчитываясь в задание. Уткнувшись в строчки «Старухи Изергиль», она зацепилась за рассказ о Ларре — высокомерном, гордом, отвергнутом всеми. «Он остался один, потому что не захотел подчиниться, не захотел быть, как все…» Девушка нахмурилась: внутри будто что-то кольнуло. Ведь и она тоже — чужая среди своих. Только Ларра выбрал одиночество сам, а ей его будто навязали. Он не признал людей, а люди не признали её. И разве не так же она шарахалась от одноклассников, словно боялась — или презирала — их насмешки? Вова докричался до Вари только с третьего раза. Девушка, глубоко погруженная в свои мысли, не слышала всего, что происходит в доме, поэтому услышала голос, лишь когда зять уже приближался к ее комнате. Она столкнулась с ним лицом в грудь, ойкнув. — Варька, ты чего тут? Ужинать пойдем. За столом пахло жареной картошкой и свежим хлебом. Вова болтал без умолку, рассказывая про какие-то мелочи: как во дворе соседский пёс опять пролез через забор, как трактор в деревне встал прямо посреди улицы, и все его объезжали. Лена устало, но с улыбкой слушала мужа. Варя невольно залюбовалась ими. — Ты чего такая задумчивая? — спросила сестра, заметив, что Варя ковыряет вилкой картошку. — Болит что-то? Хотелось соврать, что «всё нормально», но слова застряли комом. — Нет. Просто думаю. — Про школу? — Вова усмехнулся, но в голосе слышалось участие. Словно провидец, он увидел в ее взгляде при упоминании школы, призрение и явное недовольство. — Ты не бери в голову. Люди они такие… кто-то ржёт, кто-то дразнится. У нас в классе тоже чудиков хватало. Она подняла на него взгляд: вроде бы просто сказал, но всё внутри поджалось. «Люди такие» — слишком легко. Для неё это было не «люди такие», а «она не такая». — А ты не отвечал им? — осторожно спросила она. — Отвечал, конечно, — пожал плечами Вова. — Иногда словом, иногда тумаками. Но старался просто не давал виду. Если видят, что тебе больно, только веселее им становится. Он говорил спокойно, как будто о чём-то привычном, и Варя слушала, чувствуя странную зависть, обычно ей неприсущую. Для него «просто не показывать» было возможно. Для неё — как отрезать себе дыхание. Вова зачерпнул ложкой вчерашний суп и, чавкнув, добавил: — Ты же у нас умная, Варька. С головой. Да и характер есть, я ж знаю. Не давай им думать, что они тебя задели. Отстанут. Он говорил по-простому, по-мужски уверенно, будто всё так легко решается. Варя кивнула, но внутри протестовала. Она знала: для него «сдержаться» — значит напрячься и держать удар. Но для нее это было поводом сломаться изнутри. Она машинально крутила вилку в пальцах и вдруг вспомнила, как Дамир крепко удержал её за локоть, не позволяя вырваться. Его колючий голос, грубоватые руки, которые облегчили ее боль. Он не говорил держать удар, он просто взял и сделал, не спрашивая, но и не смеясь. — А если всё равно задевает? — тихо спросила она, не глядя на Вову. — Тогда знай, что ты не хуже их. Это они пустые, потому и цепляются. А ты просто другая, — он хмыкнул и подтолкнул к ней хлебницу. — Ешь. Умные без еды долго не живут. Варя скривилась в улыбке, но в груди что-то защемило. Она не сказала Вове, что именно ее, другую, и ненавидят. Впервые за долгое время Молчанова проспала всю ночь, до самого утра, не просыпаясь, не чувствая ломоты в теле и жара. Только мысли крутились в голове, как перекати-поле — такие же запутанные и неуловимые.

***

Ромкин гараж давно стал для парней вторым пристанищем. Он был тесным, захламлённым по углам железом и досками, но всё равно тёплым и своим. Пахло маслом, пылью и слегка дымом от печки-буржуйки, что стояла у стены и часто чадила. На полках громоздились коробки с болтами и гайками, банки с краской, мотки проводов. С первого взгляда — обычный гараж, ничем не примечательный, но для них двоих он был больше, чем просто помещение для ремонта. Это было место, где можно было выдохнуть. Для Ромы — это была тихая территория свободы. Здесь, в гараже, он мог заниматься тем, что хотел: крутить гайки, собирать моторы, возиться с проводкой, слушать музыку из старенького магнитофона. Для Дамира же гараж имел совсем другой вес. Дома воздух был тяжёлым: мать вечно уставшая, сестра требовала внимания, братья просятся поиграть с ними, и всё — на его плечах. Отца он вспоминал добрым словом — тот умер полтора года назад и, сколько Бяша себя помнит, до этого момента все было по-другому: дом хоть и небогатый, но тёплый, не давящий. Отец всегда умел сгладить острые углы, поддержать, подсказать, а главное — он работал так, что сын чувствовал себя за спиной защищённым. Пока он был рядом, ответственность распределялась поровну: отец тянул тяжёлое, мать держала хозяйство, а Бяша оставался подростком, которому позволялось ошибаться. После похорон эта привычная опора рухнула. В тот день он резко стал взрослым — не потому что хотел, а потому что выбора не было. Мать, потеряв мужа, стала раздражительной, часто вспоминала прошлое, всё чаще обрушивала на сына ожидания, которые раньше делились на двоих. И чем больше времени проходило, тем сильнее Бяша ощущал: теперь именно он кормилец, опора, плечо, на котором держится дом. И каждый раз, когда он возвращался домой, его встречал не уют, а вечное «надо». Надо принести дров, надо заработать денег хоть чем-то, надо починить, принести, достать. Он был не сыном, а взрослым мужиком в доме — слишком рано и слишком всерьёз. Тот вечер врезался в память особенно ярко. Они только вернулись с кладбища — уставшие, выжатые, с красными глазами. В доме было холодно и пусто, словно стены сами понимали: того, кто держал их вместе, больше нет. Мать легла, закрывшись в своей комнате, не желая ни говорить, ни есть. Бяша сидел на кухне, грея руки о чашку чая, и впервые почувствовал тишину не как покой, а как груз, давящий на грудь. И вдруг щёлкнуло — свет погас. Сначала он подумал: перегорела лампочка. Но, проверив коридор и кухню, понял: электричества нет во всём доме. В голове промелькнула детская мысль: «Папа разберётся». Но её тут же смыло — папы больше нет. Некому идти разбираться, некому звонить, некому выбивать решение. Только он. Сердце колотилось, в горле встал ком. Хотелось лечь, закрыть глаза, сделать вид, что всё само рассосётся. Новорожденная сестра плакала за стенкой, и вдруг стало страшно, что она проснётся ночью, а дома темно и холодно. И Бяша, сжав зубы, натянув куртку, пошёл. Он сам искал дежурного электрика, сам ругался на морозе с мужиком в будке, объясняя, что у них долг не из-за него, а потому что отец только похоронен. Голос срывался, злость перемешивалась с бессилием, но он стоял, пока не услышал: «Ладно, завтра включим». Возвращаясь домой, он чувствовал себя одновременно пустым и взрослым. Словно в ту ночь детство оборвалось, а на плечи легла тяжёлая ноша — без спроса, без выбора. С тех пор дом перестал быть местом отдыха. Дом стал обязанностью. В гараже же он снова становился просто пацаном. Можно было плюхнуться на табуретку, выругаться без оглядки, закинуть ноги на старую покрышку. Здесь его никто не дёргал, не требовал решений. Здесь он был не «единственным мужиком», а просто Бяшей. Часто они с Ромкой молчали часами, каждый занят своим. Один крутил мотор, другой колупался в проводах, а тишина при этом не была неловкой. Это было молчание с пониманием: говорить необязательно, всё и так ясно. Иногда Ромка подкидывал шутку — сухую, почти незаметную, но она всегда попадала в цель. Бяша фыркал, отвечал колкостью, и от этого становилось легче. Даже печка-буржуйка, чадящая и вечно коптящая, была для него символом тепла. У себя дома огонь в печи приходилось растапливать ему, и это всегда было обязанностью. Здесь же он мог кинуть пару поленьев просто так, ради уюта. И это «просто так» значило больше, чем все домашние заботы. Иногда, задерживаясь до позднего вечера, он возвращался домой лишь тогда, когда все уже спали. Тогда становилось хоть чуть легче — не нужно было слушать упрёков и просьб, которых он и так знал наизусть. Из старого магнитофона доносилась песня любимой Бяшиной группы, которая у Ромки в голове никак не хотела усваиваться, и это было чем-то похоже на уравнение по алгебре. — Пошарь на полках, там где-то изолента должна быть, — Пятифан обращается к товарищу, пытаясь починить старую, почти разваливающуюся вафельницу. Дамир кидает вещицу в руки друга, усаживаясь обратно, напевая песню себе под нос. — Слышь, а в чем смысл-то? — Рома исподлобья глядит на бурята, подбородком киваая на проигрыватель, — ну едят они мясо и едят. — Позор на твою голову, братан, — криво усмехается парень, — не дано тебе, смертному, понять классику, на. — Ну-ну, считай меня тёмным. Хоть убей, не въезжаю, — Ромка скривил губы в улыбке, покачал головой: в глазах всё равно читалось недоумение. — Жену, говорю, того конюха жрали, на, — Дамир подался вперёд, будто сам за одним столом с музыкантами сидел и подкидывал тем идеи. — Она ж ему рога наставляла с его же корешами. Ну, он взбесился, завалил её и подал на закусь тем самым дружкам. Рома поморщился, скривив губы, словно съел что-то неприятное. — Мерзота какая, — выдохнул он, но глаза чуть прищурились, и в них мелькнуло что-то вроде понимания. — Ну, теперь, хоть ясно, про что они там орут. Они какое-то время сидели в тишине, каждый занятый своим. Рома ковырялся с вафельницей, пытаясь примотать провод изолентой, а Дамир лениво жевал семечки, периодически попадая шелухой мимо банки. Проигрыватель на полке поскрипывал, перескакивая с трека на трек, и это тихое шипение в паузах между песнями странным образом создавало ощущение, будто гараж — живая, дышащая коробка из железа и бетона. Тишину разрезал внезапный вопрос Бяши. Он откинулся на спинку старого стула, щёлкнул семечкой и, словно невзначай, сказал: — А ты? Простил бы измену? Слова прозвучали неожиданно серьёзно. Из уст того, кто обычно ржал громче всех, отпускал дурацкие шуточки и делал вид, что в жизни нет ничего сложнее выбора кассеты в магнитофон, вопрос прозвучал особенно тяжело. Даже странно было представлять, что Бяша, у которого за всю жизнь дай бог девчонки три наскреблось, вдруг заморочился о таких вещах. Рома вздохнул, уткнулся взглядом в вафельницу, будто слова оттуда доставал, и заговорил не торопясь, с расстановкой: — Не, чухня всё это, брат. Измена — она ж, как гвоздь в крышку. Вынуть можно, но дырка-то останется. Как с пацанами, если кто раз крысятничал — всё, крест. Хоть убейся, назад доверие не прикрутишь. Тут не про любовь уже, а про уважуху. А без неё — труха. Он пожал плечами, криво усмехнулся: — Так что, прости-не прости — хата всё равно трещать будет. Жить можно, конечно, но только как на пороховой бочке. А мне такие игры и в хер не впились. — Базара нет, на. Дамир молчал, по привычке делая вид, что слова Ромы пролетели мимо. Улыбка не сползала с лица, но в голове уже крутились совсем другие мысли. «Чухня всё это» — эхом отдавалось в голове. Он не стал спорить, да и чего? Ромка прав по-своему: доверие, оно как стекло — треснуло, и хоть клеем обмажь, всё равно видна трещина. Только вот Бяша всё равно задумался: а сам-то он смог бы? Девчонки у него в жизни были, конечно, но так, по верхам. Гулянки, записки, поцелуи под забором, смех да дурачества. Ничего серьезного. И не то чтобы он не хотел, просто как-то не складывалось. Может, потому что сам себе хозяин с ранних лет, может, потому что слишком много видел в своей семье, где всё развалилось после смерти отца. «А если бы моя… ну, допустим, была у меня своя девчонка. Та, которой я верю, которую уважаю. Вот она бы изменила. Простил бы?» В груди неприятно заныло, будто кто-то когтями провёл. Дамир сморщился. Он знал ответ, хотя и не хотел признавать: не смог бы. Слишком болезненно, слишком глубоко. Это ж как нож в спину. И не потому, что гордость, не потому, что «мужик обиделся» — нет. Просто внутри у него слишком остро жило понятие верности. Он мог многое прощать друзьям: грубое слово, забытый долг, даже драку, если за дело. Но предательства — никогда. Он вздохнул, посмотрел на Рому, который, казалось, уже забыл свой вопрос и до сих пор ковырялся в вафельнице. Вот в чём разница между ними: Рома сразу рубит правду-матку, а Дамир — нет. Он смеётся, ухмыляется, строит из себя балагура, но внутри всё по-другому. Там, где Ромка отрезал бы холодно и без сожалений, Бяша до последнего пытался бы шутить, оправдать, закрыть глаза. И только когда бы понял, что совсем прижало — всё, тогда конец. «Нет, не простил бы». И от этой мысли стало ещё неприятнее. Внутри поднялась злость — не на Рому, не на девчонок вообще, а на себя самого. Потому что понимал: слабость это. Такая же, как у матери, которая тащила всё на себе и терпела, даже когда уже не было сил. Терпела — и сгорела. Дамир мотнул головой, выкинув дурные мысли, и опять заулыбался, подпевая проигрывателю. Но где-то глубоко внутри, под этой ухмылкой, впервые за долгое время у него зазудело чувство: а если когда-нибудь его правда испытают на прочность?

***

Школа по-прежнему оставалась самой обычной школой — шумной, разношерстной, полной своих маленьких драм и радостей. В коридорах носились первоклашки: кто-то визжал, играя в салки, кто-то ронял тетради и тут же под громкий смех друзей собирал их обратно, краснея от смущения. Учителя степенно вышагивали по коридорам с папками в руках — строгие, деловые, будто каждый их шаг был частью большого устава, который знали только они. Старшеклассники, как водилось, держались особняком: с независимым видом опирались о подоконники, переговаривались вполголоса, словно обсуждали государственные тайны. В их жестах и взглядах сквозило желание казаться взрослее, чем они были на самом деле. Они стояли так, будто мир за пределами школьных стен уже им принадлежал, хотя на деле по-прежнему звонили домой, чтобы узнать, что будет на ужин. К одной из таких стай подошла Мария Викторовна, учительница истории. Она никогда не теряла связи с учениками — умела и пошутить, и приструнить. Поговорила с ребятами коротко, но внимательно, и, заметив, что у одного парня воротник торчит набок, привычным жестом поправила его. Тот вспыхнул, по-детски смущённо улыбнулся, чем вызвал хохот товарищей. И в этом моменте было что-то трогательное: простое, домашнее тепло, которое умещалось в одном движении руки и коротком взгляде. Даже те, кто стоял в стороне, невольно улыбались. Ведь в глубине души каждому хотелось, чтобы рядом оказался человек, готовый подправить воротник, поддержать словом или просто заметить, что ты есть. Варя, наблюдая за этой сценой, ощущала себя будто сторонним зрителем. Всё выглядело мило и правильно, но не про неё. Там, где у других были лёгкие улыбки и смущение от заботы, у неё внутри оставалась пустота. Она стояла у стены, прижимая к груди портфель, и чувствовала, как эта школьная жизнь проходит мимо, не касаясь её. Хотелось бы и ей вот так — засмеяться, чтобы кто-то поправил воротник или спросил, как дела. Но сама мысль о том, что кто-то обратит внимание, пугала сильнее, чем радовала. На двери их кабинета словно красовалась незримая надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Чёрные буквы, выцарапанные на воображаемой табличке, казались ей куда уместнее номера класса. Каждый раз, переступая порог, Варя ощущала себя не в школе, а будто у врат ада — где сидят свои демоны, готовые растерзать любую жертву ради смеха. И демоны у этого «ада» были вполне узнаваемые. Семён — громогласный, самодовольный, как вечно сытый пёс, обожающий облаивать всех подряд. Катя — змея в юбке: улыбка до ушей, но в каждом слове — капля яда, растекающаяся по венам того, кому не повезло попасть под её внимание. Дамир тут был особняком. Не демон. Варя всегда воспринимала его иначе. В этом котле он играл роль шута — того, кто вроде бы и с «господами», но сам под них не подпадает. Его смех разносился первым, но он же мог и встать в центр внимания, отвлекая огонь на себя. Шут — не защитник, скорее балагур, которому весело от самого процесса. Ему позволялось почти всё: и подколоть Семёна, и язвительно отпарировать Кате. — О, Варёна! Сама пришла, на. Не придется тебя сегодня под руки тащить? Вроде живчиком. Дамир вальяжно растянулся на подоконнике, будто это был его личный трон. Рядом, в точности повторяя позу, развалился Пятифан. Парни лениво лузгали семечки и плевали шелухой в открытую форточку. Сырой сквозняк пробирал до костей. Варя поёжилась и сильнее запахнула кардиган, стараясь не реагировать на ехидные ухмылки в ее сторону. Подняв голову, она направилась к последней парте, но дорогу ей перегородил прокуренный голос: — Стопэ, — Ромка спрыгнул с подоконника, сунув руки в карманы и быстрыми шагами просеменил к парте. — Это мое место, если ты не забыла. — Вот же твои вещи, — поспешила возразить Варя, указывая рукой на парту, стоящую перед ними, где уткнувшись лицом в руки, спал Семён. Парень показательно переложил вещи на свое, как он выразился, законное место. Варя беспомощно заозиралась по сторонам — все сидели молча, не смея и слова против вставить, лишь как зеваки наблюдали за разворачивающейся баталией. Взгляд ее остановился на Бяше. Тот смотрел в ответ, но ничего не сказал, только пожал плечами, дескать, ничего не могу поделать. Щеки предательски вспыхнули, выдавая ее стыд и злость. С одной стороны, это должно было быть привычно, но сейчас всё ощущалось иначе. Слишком остро и слишком позорно. — Варя! — позвал ее кто-то с третьего ряда. Это была девочка, которая вчера, Молчанова помнит, отвечала на биологии. Кажется, ее звали София. Девушка похлопала по месту рядом с собой, в немом жесте приглашая Варю присесть рядом с ней. — Ну ты и гнида, Пятифанов, — говорит как отрезает Соня и злобно зыркает на Бяшу, который тоже посмеивался в такт приятелю, — а ты ничем не лучше, Зайнутдинов, — и отвернувшись, тихо говорит под нос, словно самой себе: — петухи. — Ты кого петухами назвала? — резко ощетинился Рома, встав со своего места. Бяша, подскочив к нему, удержал его за плечи, усаживая обратно. Пятифан, конечно, на девчонок не кидался, но словестных пиздюлей от него мог получить любой: от мала до велика. — Спокойно, брат. Солидарные, мать его, нашлись, — убедившись, что друг выдохнул, Дамир обошёл того, сев за парту. — А ты, Сонечка, хайло закрой и не тявкай, на, — прошепелявил бурят, презрительно окинув взглядом новую девичью компанию. — Дикари, — буркнула под нос София, глянув на оторопевшую Варю. — Моя соседка, Надя, на больничном, посидишь пока со мной? Всяко лучше, чем с этими… — девушка с презрением окинула последнюю парту первого ряда, подбирая слова, — полудурками. Я, кстати, Соня Кудрявцева, — гнев сменился на милость, стоило той начать знакомство. — Я помню. Спасибо тебе. Соня улыбнулась краешком губ — не то чтобы тепло, скорее так, будто между ними заключили негласный союз. Она пододвинула к Варе свою тетрадь, раскрытую на аккуратных конспектах, испещрённых ровными строчками. — Историчка добрая, но довольно требовательная. Лучше иметь все записи, — буднично сказала она, словно заранее обозначая: помощи не жалко, но на «дружбу навеки» это пока не похоже. Варя почувствовала, как на душе стало чуть спокойнее: не такая уж она здесь и одна. Повернувшись боком, девушка на мгновение взглянула назад — туда, где Дамир уже вовсю о чём-то шептался с Пятифаном, хохоча над какой-то своей шуткой. Будто вчерашнего разговора и вовсе не было. Сколько можно? То он помогает, тянет за руку, чтобы не упала, то сидит в компании тех, кто готов перемолоть её в пыль одним словом. — Не обращай на них внимания, — тихо проговорила Соня, уловив этот взгляд. — Не сказала бы, что они плохие, просто… Своеобразные, наверное? Да, пожалуй. Не водись с ними, ради бога. Это было неожиданно: уже второй человек предостерегает ее от возможных последствий дружбы с местными хулиганами. Насколько были страшны эти последствия? Ее затянут в пучину криминального мира? Заставят поколотить троих младшеклассников, чтобы обрести защиту? Молчанова не знала. Да и узнавать не собиралась. Она озвучила свои мысли: — И не собиралась. Мне и так хватает проблем по горло. «Сначала поддразнивают, потом будто помогают, потом снова унижают. Качели какие-то, а не люди. На такое только дура подсядет», — зло думает девушка уже про себя, не решившись делиться этими мыслями. Она украдкой вновь посмотрела на задние ряды. Бяша что-то шептал Роме, оба хихикали, как ни в чём не бывало, будто утренней сцены с ней и не случалось вовсе. И именно это — лёгкость, с которой они переходили от одного к другому, — бесило больше всего. День проходил спокойно: Варя с Соней болтали обо всем и ни о чем, все перемены выходя из класса в коридор, чтобы никто никому не мешал, обсуждая любимые фильмы и книги, какие-то моменты из жизни, впечатления о деревне. София честно призналась, что не любит это место всей душой, несмотря на то, что прожила здесь всю жизнь. — Тут нет будущего, — просто и легко сказала Кудрявцева, без лишних распинаний и объяснений. Это было ни к чему — такого же мнения были абсолютно все. Последним уроком была физкультура. Трель звонка эхом разнеслась по коридору, школьники подрывались со своих мест: кто-то — домой, кто-то — на последний седьмой урок. — Идешь? — спрашивает Соня, собрав свои вещи. — Ты иди. У меня освобождение, мне нужно Лилию Павловну найти. Девушка лишь коротко кивает, помахав соседке рукой на прощанье. Узнав у учительницы физики примерное местоположение их классного руководителя, Варя собралась покинуть кабинет, но ее остановили. — Молчанова, — преклонная учительница поднимает листок с ее тестом, — неплохо, но мне бы хотелось больше, — та как-то тяжело вздыхает, сложив руки на парте. — Ставлю четверку авансом. Варя, сухо поблагодарив и оповестив, что будет стараться, наконец покидает кабинет. Класс девятого «А», где сейчас находилась Лилия Павловна, располагался этажом ниже, так что Молчанова, преодолев препятствие в виде лестницы, которые ненавидела всей душой, приближалась к двери. Внутри царил привычный хаос старших классов: кто-то громко шутил, кто-то стучал ручкой по парте, кто-то дремал у окна. Но взгляд Вари мгновенно зацепился за Дамира. Парень сидел на первой парте рядом с темноволосой девятиклассницей. Он что-то шепнул ей на ухо, и та залилась смехом, прикрывая рот ладонью. Как всегда вальяжный и веселый, улыбался широкой своей ухмылкой. У Вари внутри что-то кольнуло. Непонятная смесь раздражения от того, что тот, как бельмо, вечно маячил перед глазами, досады от того, что к ней он относился с явной инфантильностью и небрежностью. «Какая разница, — мысленно одёрнула себя. — Пусть делает, что хочет. Это же вообще не моё дело». Но почему-то отводить взгляд не получалось. Бяша заметил её в дверях. Поднял брови, коротко махнул рукой — так, будто встретил не более чем знакомую по двору девчонку, не придавая этому никакого значения. И снова повернулся к своей собеседнице, отрезав Варю от их маленького весёлого мира. — Молчанова? Ты чего тут? — на пороге показалась Лилия Павловна с кипой тетрадей в руках. Она обошла Варю, заняв свое, учительское, место. Прежде, чем Варя успела открыть рот, та внезапно запричитала: — Зайнутдинов, я не поняла! Тебе особое приглашение в спортзал нужно? Живо к Владимиру Анатольевичу на урок! Бяша поднял руки в примирительном жесте, подмигнул собеседнице, и обогнул Варю, даже не глянув в ее сторону, словно она мигом стала его раздражать. Варя на секунду даже забыла, зачем вообще пришла. Только строгий голос учительницы вернул её к реальности. — У меня освобождение, — тихо проговорила она, дрожащей рукой протягивая справку Лилии Павловне. Та неторопливо поправила очки на переносице, внимательно вчитываясь в документ, словно проверяла подлинность печатей. — Я могу пойти домой? — добавила Варя с отчаянной надеждой, уже готовая в любой момент выскочить из этой треклятой школы и больше сюда не возвращаться. — Освобождение — это не значит прогул, — раздражённо отрезала Лилия Павловна, устало взмахнув рукой, будто отгоняла назойливую муху. — Оценки в конце четверти тебе кто выставлять будет? Так что будешь сидеть вместе со всеми, в спортзале. Писать конспекты, которые даст учитель. И никаких разговоров. Сердце Вари ухнуло куда-то в пятки. Мало того, что весь день держалась из последних сил, так ещё и перспектива сидеть в холодном зале, окружённой этими дикарями, казалась настоящей пыткой. Она кивнула, с трудом скрывая своё разочарование. Хотелось сказать хоть что-то в ответ, оправдаться, объяснить, что сил уже нет, но слова застряли в горле. Всё равно никто бы не понял. — Ты, блин, чурка нерусская! — зло выпалил Пятифан, когда Дамир в очередной раз промазал мимо баскетбольного кольца. — Что, если узкоглазый, значит слепой? — Сам ты чурка! — огрызнулся Дамир, швырнув мяч обратно. — У меня хотя бы глаза есть, а ты вообще с рождения криворукий, на! На их перепалки уже давно никто не обращал внимания, зная, что они просто дурачатся и всерьез вряд ли поссорятся. Варя сидела на скамейке освобожденных одна, переписывая конспект с засаленного учебника. Она вполуха слушала «ссору» товарищей, мысленно удивляясь, как на такие обидные слова можно не обращать внимания. — Чё там Настька? — переводя тему, уже более тихо спрашивает Рома, отбивая мяч в другой части зала, чтобы их не было слышно. — А чё Настя? — Бяша неопределённо пожал плечами, будто сбрасывал с себя лишнюю ответственность. — Болтаем иногда. На шуры-муры не рассчитываю, на. Он опёрся спиной о стену, вытянул ноги, глядя на то, как мяч в руках Ромы ритмично ударяется о пол. — Серьёзно? — Пятифан будто не поверил. — Осенью на дискотеке рядом вертелся. — Та чё, — махнул рукой Дамир. — Так, чтобы не скучно было. Он сказал это спокойно, даже чуть лениво, словно речь шла о какой-то соседской кошке, что периодически заходит за миской еды. — Девчонки редко просто так «дружат». Им или нравишься, или нет, — как бы между делом сказал Пятифан, закидывая мяч в кольцо. Попал. — А мне по барабану, нравлюсь я ей или нет. Я ж не жениться собрался, на. Пусть думает, что хочет. Рома, подхватив мяч, пару раз отбил его и посмотрел на друга внимательнее. — А если она тебе завтра скажет, что ты ей нравишься? Бяша ухмыльнулся так, будто вопрос был с подвохом. — Скажу: «Прикольно. И что дальше?» — и плечами дёрнул. — Я ей нифига не обещал. Понтов у меня нет, на. А связываться серьёзно… Да ну его. — Чё, боишься? — с усмешкой поддел Рома. — Не боюсь, — Дамир стал серьёзен на секунду, подбирая слова. — Просто не хочу, на. Мне и так хватает — мать пилит, сестру тянуть надо, дома вечный напряг. А тут ещё с бабой морочиться? Да ну, отстаньте вы с вашими «отношениями». Не в моём это стиле. Звонок возвестил об окончании урока. Варя, вернув книгу учителю, неспешно направилась к выходу из спортзала. У раздевалки образовался небольшой тупичок, где она решила подождать Соню. Неожиданно Молчанова вновь уловила знакомые голоса одноклассников. Казалось, они никогда не замолкали, находя повод для разговоров даже там, где, казалось бы, нечего обсуждать. Но в этот раз Варю кольнуло внутри: речь шла о ней самой. — А Варя? Она растерялась, не зная, что делать дальше. Уйти — значит, никогда не узнать, что именно они о ней говорят. Остаться — значило слушать чужие суждения о себе, рискнув услышать что-то, что будет неприятно. Она сделала шаг назад, прижалась к холодной стене. Голоса становились всё отчетливее. Бяша лишь хмыкнул, даже не повернув головы. — Ой, да забей, — протянул он лениво. — Ты чё, реально думаешь, мне до неё дело есть, на? — Ну а на кой ты тогда весь из себя герой? — не унимался Рома, натягивая куртку. — Я ж видел: в лесу с ней торчал, на Семёна наехал. — Да ты чё, Ромыч, — усмехнулся он. — Тёлка ж новая, без присмотра, на. Своих клыков не показала, могла реально затеряться в том лесу, как котёнок слепой. Я ж не зверь — помог, чтоб не загрызли её в первый же день. Дальше сама пусть выгребает. Рома недоверчиво прищурился. — Ты, брат, рассказывай-рассказывай… А у самого-то глаза блестят, когда она рядом. Бяша тут же фыркнул и с усилием поднялся, закончив шнуровать обувь. — Ну ты и сказочник, — отмахнулся. — Сказал же: помог — и свободна. Она ж не малолетка, чтоб за ручку водить. Ромка хотел ещё что-то сказать, но махнул рукой. Знал: если бурят решил не заморачиваться, его не пробьёшь никакими доводами. Слова Дамира ударили неожиданно, будто ледяной водой окатили. Варя прикусила губу, стараясь переварить и не выдать ни единой эмоции, но на душе как будто кошки скребли. «Ну и что? Ну сказал, что помог просто так, чтоб не затравили, не потерялась. Логично. И правильно. Я ведь ему никто». Но от этого почему-то становилось не легче. Варя никак не могла понять: то ли ей показалось, то ли в его словах звучала нарочитая бравада — как будто он сам пытался убедить Ромку, что всё это пустяки. Но если это правда — если он и правда относился к ней, как к котёнку, которого подобрал по пути, а потом бросил. Почему ей так неприятно это слышать? Варя отмахнулась: всё равно. Он — один из них, таких, от кого сама себе обещала держаться подальше. Но где-то в глубине оставался неприятный осадок. Осадок от того, что она, дура, на секунду поверила — будто это была забота.