IV.

      Выходные стали для Вари настоящим глотком свежего воздуха. Середина декабря выдалась такой лютой, что у младших классов занятия отменяли без разговоров — мороз был слишком сильный. Но старшеклассникам повезло меньше: их утешением оставались только законные два дня отдыха — суббота и воскресенье. Варя проснулась от резкого солнечного света. Лучи пробивались сквозь тонкую занавеску и били прямо в глаза, будто кто-то нарочно светил фонариком. Она зажмурилась, пробормотала что-то недовольное и, нащупав рукой край шторки, дёрнула её, закрывая солнце. В комнате сразу стало сумрачно, и Варя перевернулась на другой бок, мечтая уцепиться хотя бы за ещё полчаса сна. Не успела она погрузиться в дремоту, как дверь с грохотом распахнулась — в комнату вихрем влетела Лена. На сестре был пуховик, накинутый поверх толстого свитера, волосы собраны кое-как, но глаза горели бодростью и каким-то упрямым желанием бодрствовать. Лена всегда была такой по утрам: суетливая, шумная, слишком живая для Вари, которая только-только приходила в себя. Иногда Варьке казалось, что дело вовсе не в Лениной активности, а в её собственной хилости: для неё любое время суток было «слишком ранним». — Варька, я пошла! — выпалила сестра, одновременно надевая шапку, застёгивая куртку и закидывая сумку на плечо. — Закроешь за мной дверь, ладно? Сонная Варя с трудом приподнялась, натянув на себя свитер и шаркая босыми ногами по холодному полу. Подошла к коридору, где Лена уже натягивала сапоги. — Удачи тебе, — пробормотала она, зевая так, что на глаза навернулись слёзы. — Давай, не забудь про чайник, а то опять сожжёшь, — наставительно сказала Лена, будто мать, и чмокнула сестру в щёку. — Вернусь вечером. Дверь хлопнула, и в доме воцарилась тишина. Варя, пошатываясь, вернулась в свою комнату, плюхнулась обратно на кровать и укуталась в одеяло, как в спасательный кокон. «Хотя бы ещё часик…» — успела подумать она, прежде чем глаза снова слиплись.

***

На кухне пахло палёным деревом и сушёными травами. Бяша сидел за столом, держа в руке старенький паяльник, который давненько достал из кладовки. Перед ним лежала дощечка — тёмная, чуть неровная, с уже выведенными линиями. Он сосредоточенно выводил узор: пламя, переплетающееся с чем-то похожим на солнце или звериный силуэт. Работа была кропотливая, но именно это и притягивало: шумный мир стихал, и оставались только он, горячий металл и запах жжёного дерева. В этих линиях будто пряталось то, чего он не мог сказать словами — злость, усталость, обиды, и вместе с тем редкие, но честные мысли, которых никому не показывал. Символ выходил мрачноватым, но живым. Может, он и сам не до конца понимал, что именно выводит — просто руки сами тянулись, будто внутри сидела какая-то тень, требующая выхода. — Ну что, — вдруг раздался сзади голос бабки. — Как там девчонка? Варя. Освоилась в вашей стае? Бяша дёрнулся, не ожидая вопроса. Паяльник скользнул, и он на мгновение схватился за раскалённую металлическую часть. — Чёрт! — рыкнул он, отдёргивая руку. — Вот ведь… Поставил инструмент на подставку и дунул на пальцы, хмурясь. — Чтo ж вы все к ней прицепились, а? — раздражённо буркнул. — Нормально с ней всё. Живёт, учится. Не маленькая, справится. Эмчин, с хитрым прищуром, присела напротив, глядя прямо внуку в глаза. — Справится, говоришь? — протянула она. — А у самой под сердцем всё дрожит. Я ж вижу. Слишком тихая она, таких проще всего сломать. Бяша откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Ну так это её проблемы, на. Я ей нянькой быть не собираюсь. Помог один раз и хватит. — Этот один раз может быть решающим, — спокойно ответила женщина. — Ты для нее можешь быть стеной. Даже если сам того не понимаешь. Он фыркнул, отводя взгляд к дощечке. — Стены… Ха. Я и себе-то не стена, ба. На миг воцарилась тишина. Только тикали часы да потрескивал в розетке паяльник. Бабка вздохнула, опираясь на ладони. — Ты ж не зря этот огонь по дереву выводишь. Всё жжёшь внутри себя, да? Только смотри, внучек. Когда слишком долго горишь, то либо светишь другим, либо сам сгораешь. Бяша не ответил. Лишь снова взял паяльник, наклонился над дощечкой и медленно повёл горячим жалом по дереву, будто пряча в дыме и узорах свой ответ. Он всё ещё сердито дул на обожжённые пальцы, сжимая кулак. Раздражение кипело в груди, как всегда, когда кто-то пытался его «прощупать». Сначала Ромка достал расспросами, теперь бабка — тоже туда же. Будто ему больше заняться нечем, кроме как сопли чужие подтирать. Он нахмурился, вертя в руках паяльник. «Чё за мода такая — вечно Варю поминать? Ну помог пару раз, чтоб не загрызли. Чё теперь — ответственный за неё? Задолбали. Я сам себе едва хозяин…» Но мысль, предательски пробившаяся сквозь злость, жгла сильнее, чем ожог. Жалко ему Варю. Эта её потерянность, это желание быть наравне со всеми, когда она фактически обречена на это. Хоть он и крутился среди ребят, что умели только зубами щёлкать и языком чесать, в глубине души понимал: не всем дано так выживать. Он резко провёл паяльником по деревяшке, оставив неровную чёрную линию. Это движение словно выплеснуло часть злости наружу. Дамир выругался себе под нос. В груди продолжало тесниться чувство, что он врет сам себе.

***

Молчанова проснулась ближе к одиннадцати часам. Сон никак не хотел отпускать, тело было ватным, а голова гудела от странных, тянущихся снов, которые она не могла вспомнить, но ощущение от них осталось неприятным, словно прилипло к коже. Натянув на плечи тёплый свитер, Варя поплелась в ванную, шаркая по линолеуму. Холодная плитка под босыми ступнями сразу привела её в себя. Включив кран, она набрала ладонями ледяной воды и резко плеснула себе в лицо. Кожа заалела, словно от мороза, и тут же покрылась мелкой сыпью — знакомой, раздражающей, от которой никуда не деться. Она всмотрелась в зеркало. Отражение глядело уставшими глазами, в которых не было и тени детской наивности — только какая-то тяжесть и бесконечное «надо». Тонкая кожа на щеках, покраснения, воспаления. Всё это раздражало. Ей казалось, что даже если надеть самый красивый наряд и накраситься, всё равно все будут видеть лишь её недостатки. Варя провела пальцами по лицу, чувствуя шершавую поверхность кожи, и вздохнула. «Сколько можно…» Отражение в зеркале было её главным врагом, а не подругой. Секунду она смотрела на себя, сжав губы, потом отвернулась, долго держала ладони под струёй воды, будто надеялась смыть не только сонное состояние, но и это чувство раздражения, безысходности, усталости, которое липло к ней всё сильнее. Тишину дома разрезали часы, тикающие на стене и грохот посуды: Варя ставила чайник, доставала чашку с ложкой, резала хлеб. Рутина заставила задуматься над тем, что целый день, до прихода к Эмчин, ей стоило бы себя чем-то занять. Варя терпеть не могла делать уроки днем или утром, поэтому благополучно оставляла это дело до лучших времен. На всю кухню раздался протяжный звон — телефон, старенький, с потрескавшейся пластиковой трубкой, будто ожил и требовал внимания. Варя, вздрогнув, подскочила к аппарату. Сердце неприятно кольнуло: вдруг это мама? Она всегда ждала этого звонка, как маленького чуда, и каждый раз надеялась услышать знакомый голос. — Алло? — голос прозвучал слишком поспешно, почти с надеждой. — Варя? Привет. Это я, Соня. Молчанова моргнула, растерянно прижимая трубку к уху. — Соня? Привет… А откуда у тебя номер? — У Лилии Павловны спросила, — в голосе Софьи проскользнула лёгкая усмешка. — Ты чё думала, что утаишься тут от всех? — Нет… — Варя неловко улыбнулась, глядя в окно, где снежные хлопья лениво падали на пустынный двор. — Просто неожиданно. — Ну, я такая, — Соня фыркнула, но мягко. — Слушай, ты как, не против выбраться сегодня? А то сидеть в четырёх стенах можно и крышей поехать. Пойдём погуляем, воздухом подышим. — Погулять?.. — Варя закусила губу, раздумывая. Вроде хотелось, но и тревога закрадывалась: а вдруг они снова встретят кого-то из класса? Соня, будто угадав её сомнения, продолжила: — Ну или приходи ко мне. Книжки полистаем, фильмы посмотрим, у меня кассет куча. У меня бабушка спекла пирог, она всегда рада гостям, а я — тем более. Варя не сразу ответила. Внутри боролось два чувства: желание спрятаться под одеяло и никуда не идти — и другая, более светлая мысль, что, может быть, стоит принять приглашение. — А далеко ты живёшь? — осторожно спросила она. — Да тут, рядом, — легко отозвалась Соня. — Запиши адрес, — Варя торопливо вырвала из рядом лежащего блокнота листок, — улица 40 лет октября, восьмой дом. Если не скользить на каждом шаге — дойдешь за десять минут. Варя усмехнулась, чувствуя, что сопротивляться такому напору бессмысленно. — Ладно, только мне нужно Лене сказать, где буду. — Вот и отлично! — оживилась Соня. — Тогда договорились. Я тебя у магазина подожду, ближе к трём.

***

В почтовом отделении было душно и тесно. Вдоль стены тянулась очередь — в основном бабушки с авоськами, кто-то в платках, кто-то с потрёпанными квитанциями в руках. Они ворчали, пересказывали последние новости, обсуждали цены на сахар и масло. В углу стоял тяжёлый мешок с письмами, пахло бумагой, пылью и дешёвыми духами, которыми пахла сама почта. За стеклянной перегородкой сидела Лена, торопливо штампуя конверты. В красных от усталости пальцах она вертела металлический штемпель, и каждый удар по письму раздавался сухим, будто выстрел. Едва Варя переступила порог, ее заметила Лена. — Варя! — сестра подняла голову и махнула рукой. — Как хорошо, что зашла. Помоги, а? Видишь вот этот ящик? — она кивнула в сторону тяжёлой коробки, из которой торчала бумажная накладная. — Только что с машины сняли, не дотащу сама. Тут посылка на Сидорова. Он за ней завтра придёт. Варя осторожно подступилась к ящику. Тот оказался непривычно тяжёлым — внутри, судя по глухому грохоту, лежали то ли банки с тушёнкой, то ли железные детали. — Ого… а что, прям такие большие тоже отправляют? — удивилась она, пытаясь приподнять край. — Да всё возят, — устало отозвалась Лена, продолжая бить штемпелем. — Хошь — книги, хошь — сапоги. Одна бабка вон сына в армии консервами кормила — посылка через раз вмятинами приходила, но доходила. Варя усмехнулась, перетащив коробку к стене. Она не любила толпу, и тут её смущали взгляды из очереди. Казалось, что каждый наблюдает как она таскает эти коробки. — Ну чё встала? — Лена снова глянула на неё. — Газеты подай. Вон стопка, разложи по ячейкам. Завтра почтальоны разнесут. Варя вздохнула, но подчинилась. Бумага шуршала, пальцы пачкались типографской краской. И почему-то внутри возникло чувство, будто она играет во «взрослую жизнь», которая пока ей не принадлежит, но однажды обязательно станет её рутиной. Когда завал с очередью наконец-то рассосался, а Лена, устало сняв очки и потерев переносицу, облегчённо выдохнула, она жестом позвала сестру к себе за стойку. На лице всё ещё оставалась усталость, но в движениях чувствовалась привычная деловитость. — Ты чего пришла-то? — спросила она, чуть приглушённо, чтобы не услышали посетители, которые ещё задерживались у окошек. — Дверь закрыла хоть? — Закрыла, — закатила глаза Варя, чувствуя, как раздражение скользнуло под кожей. Ну честное слово, будто ей шесть лет, а не шестнадцать. Что, не додумалась бы дверь прикрыть? — Я хотела спросить… можно я пойду к Соне? Это одноклассница моя. Лена приподняла брови, задумчиво прищурилась. — Кудрявцевы? Варя удивлённо кивнула: откуда она могла знать фамилию? — Да, иди, — сестра махнула рукой, снова придвигая к себе какие-то бумаги. — Только не забывай, что вечером к Эмчин. Варя дернулась, словно это имя прозвучало слишком громко. — А откуда ты их знаешь? — осторожно спросила она. Лена чуть улыбнулась: криво и устало. — Привыкай, Варюш. Тут все друг друга знают. И, что важнее, о друг друге знают тоже, — она сделала акцент, почти нараспев выделив слова: «о друг друге». У Вари побежали мурашки по спине. Она не привыкла к такой всепроникающей открытости. В городе она могла годами жить в доме и не знать даже имена соседей этажом выше, едва здороваясь с теми, кто делил с ней площадку. Здесь же всё было иначе. Казалось, не только все знакомы между собой, но и каждый шаг, каждый шепот, каждая мелочь становилась частью общей памяти. Варя невольно поёжилась: её словно обнажили, выставили под прицел чужих глаз. — Ничего страшного, — будто прочитав её мысли, добавила Лена. — Просто будь осторожней. В маленьком месте всё, что ты делаешь, умножается на десять. И слухи бегут быстрее почтовых писем. Варя промолчала, сглотнув. Ей не нравилась мысль, что за ней теперь будут наблюдать, оценивать, обсуждать. Словно она снова попала в клетку, но вместо бетонных стен теперь было бескрайнее поле чужих взглядов. На улице трещал мороз. Воздух звенел от холода, а каждый вдох обжигал горло и лёгкие. Снег под ногами скрипел особенно громко, тени от деревьев ложились на белизну голубыми полосами. Мир будто замер, и эта звенящая тишина только сильнее подчёркивала силу здешней зимы. Варя шла по протоптанным кем-то тропкам, стараясь попадать по чужим следам. Играя словно в ведомую ей одной игру, она не заметила, как оказалась на нужной улице, вот только нужный дом никак не бросался в глаза. Все избы были похожи одна на другую — покосившиеся заборы, сугробы по колено, редкие огоньки в окнах. Она остановилась, обхватила руками свой шарф, втянула голову в плечи. Уже хотела спросить дорогу у редкой прохожей, но позади вдруг хлопнула калитка. Варя обернулась и заметила Дамира. Он стоял у ворот, с прищуром глядя на неё, будто сразу понял, кого ждёт. На плечах болтался старый свитер, рукава засучены, в руках он держал охапку дров. Щёки пылали от мороза, а в глазах — привычная смесь насмешки и равнодушия. — Чё, опять заблудилась, Варёна? — лениво бросил он, кивая в её сторону. — Дом прямо под носом, а она глазами хлопает, на. — Я и не к вам иду, — огрызнулась Варя, почувствовав, как жар подступил к щекам, и вовсе не от холода. Бяша ухмыльнулся, аккуратно поставил дрова к забору и закурил, пуская клубы дыма в воздух. — Неужто? Далеко собралась? — Не твое дело, — не глядя на парня, отвечает Молчанова, глазами стараясь быстрее отыскать дом одноклассницы. — Дом Сони предпоследний, — подбородком кивает в сторону ряда домов, ехидно улыбаясь. Молчанова фыркает и сухо, даже с сарказмом, благодарит одноклассника, быстрым, насколько позволяли силы, шагом, направившись к дому Сони. Бяша смотрит ей вслед, выкидывая окурок — тот разбивается снопом искр о рядом стоящий пень, и следом тухнет, оказавшись в снегу. Дамир невольно сравнивает его с собой: такой же уставший и сгоревший до тла. Варя приходит к однокласснице раньше, чем та успевает выйти ее встретить у магазина. У Сони дома пахло яблоками и ванилью — на кухне остывал пирог, и сладковатый аромат расползался по всему дому. Комната подруги оказалась уютной: ковёр с узорами, стопка книг на подоконнике, мягкие игрушки, аккуратно рассаженные на полке. Варя, всё ещё немного смущённая от приглашения, устроилась на диване, подогнув под себя ноги, и кивала, пока Соня тараторила о школе, учителях и соседях. Сначала разговор был легкий и ни к чему не обязывающий: обсудили противную математику, предстоящий Новый год и сериал, который крутили вечерами по телевизору. Варя расслабилась, и впервые за долгое время почувствовала себя почти обычной школьницей — просто сидит у подруги, смеётся, кивает, иногда вставляет фразу-другую. — Ой, слушай, — вдруг оживилась Соня и, вскочив, потянулась к шкафу. Достав большой пухлый альбом с цветными уголками, она уселась рядом, — хочешь, альбом глянем? Это ещё начальная школа. Мы тут все мелкие такие! Варя кивнула и с любопытством наклонилась ближе. На глянцевых страничках в пластиковых кармашках теснились пожелтевшие фотографии: линейки, утренники, первые школьные экскурсии. Девчонки с огромными бантами, мальчишки в не по росту пиджачках — всё выглядело так, будто было снято в какой-то другой жизни. — Полинку узнаешь? — Соня ткнула пальцем в снимок, где маленькая Полина Морозова жала к себе скрипку, почти равную ей по росту. — Всю жизнь со своей скрипкой. Глянь, тут она больше, чем сама Полинка! — девочки засмеялись, и Варя даже прикрыла рот рукой, а потом заметила, как на глаза навернулась влага. — Но играет она здорово, — добавила Соня уже тише. — На каждом концерте в школе. Как-нибудь обязательно послушаешь. Варя кивнула, перелистывая альбом, и вдруг её взгляд споткнулся о знакомые лица. Среди второклашек, позирующих у новогодней ёлки, стояли двое мальчишек — уже тогда узнаваемые Дамир и Рома. У одного тот же прищур, у другого — хитроватая улыбка, только без нынешней дерзости. — Это же Дамир? — Варя дотронулась до фотографии. — Ага! — захохотала Соня. — Прикинь, у него тогда чёлка была по самые глаза. На всех уроках прятался за ней, как девчонка. — А это… Рома? — неуверенно спросила Варя, глядя на худенького мальчишку с торчащими ушами. — Ну да. Ты его не узнала? — Соня фыркнула. — Ромка вообще тогда был тихоня. Краснел, как помидор, когда у доски отвечал. А теперь вон — самый крутой, — она протянула последние слова с пародийной бравадой Пятифана. Варя смотрела на фотографии и никак не могла отделаться от ощущения: лица, которые в её памяти связаны с насмешками и уколами, здесь выглядели по-детски беззащитно. В этих глазах не было злости — только наивность и обычное упрямство. — Знаешь… — Соня перелистнула страницу и вздохнула. — Они, конечно, придурки. Но по сути — обычные. Я не оправдываю, но… им тоже не сладко приходится. — В смысле? — Варя подняла на неё глаза. — У нас половина класса льготники. У кого-то один родитель, кто-то — из многодетной семьи. У некоторых отцы совсем спились. А я, — Соня чуть сжала губы, — я без отца выросла. Она замолчала, словно проглотив лишние слова. Варя растерялась, но всё же неуверенно протянула руку и коснулась её плеча, мягко проведя ладонью. — Все чем-то сломаны, — тихо сказала она, уставившись в пол. Соня посмотрела на неё долгим внимательным взглядом, будто решала, можно ли доверять, и наконец улыбнулась уголком губ: — Может, поэтому мы друг друга и понимаем. Варя ответила ей лёгкой улыбкой, чувствуя странное тепло внутри — такое же непривычное, как и эти старые фотографии, в которых даже те, кто сейчас казался врагом, когда-то были просто детьми. Соня захлопнула альбом. Кудрявцева вызвалась проводить Варю, несмотря на то, что они с семьей Зайнутдиновых жили на одной улице, и идти было от силы пять минут. Солнце уже почти зашло за горизонт, оставляя редкие проблески заката, потому небо напоминало кровоподтек. После первых дней этого странного лечения у бабушки-целительницы, Варя, конечно, не чувствовала себя полностью здоровой, но заметила: вставать по утрам стало легче. Сил хватало на то, чтобы дойти до школы или магазина, хотя к вечеру всё равно наваливалась тяжесть. Вот и сейчас она едва переставляла ноги, дыхание сбивалось, как будто воздух стал гуще обычного. Варя невольно вцепилась в локоть подруги, и Соня, даже не моргнув, прижала её руку к себе крепче. — Ну вот, а ты всё: «сама-сама», — пробурчала Соня, с тревогой заглядывая в лицо подруги. Варя хотела что-то возразить, но в этот же миг калитка резко скрипнула и распахнулась прямо перед ними. На пороге стоял Дамир. Он был одет, как будто собирался уходить — куртка нараспашку, шапка в руке, в глазах всё та же взбалмошность, но шаг он так и не сделал. Его взгляд сразу упал на Варю, побледневшую, губы ее были поджаты, а дыхание участилось. Не сказав ни слова, он шагнул к ним и легко, как будто это было самым естественным поступком на свете, перехватил Варю. Одной рукой поддержал под локоть, другой осторожно, но твёрдо, — обнял за талию. — Чего, Варёна, опять хреново, на? — тихо спросил он, наклонившись ближе, будто боялся, что чужие уши услышат. Варя растерялась. Сердце сжалось от непривычной близости: его ладонь обожгла даже через куртку, а дыхание стало ещё тяжелее, но теперь не только от болезни. Внутри всё смешалось — и стыд за собственную слабость, и странная благодарность, и упрямое желание вырваться. — Поставь её, я сама помогу, — буркнула Соня, но шаг назад не сделала. — Да ну? — Дамир даже не взглянул на неё. — Она счас грохнется, на. Он говорил ровно, но Варя уловила в его голосе нотку, которой раньше не слышала — осторожность, как будто он боялся, что она и правда может сломаться в руках. Её щёки разом полыхнули, хотя мороз только усилил этот жар. Варя опустила глаза, пряча смущение, но позволила ему вести себя — шаг за шагом, всё ближе к дому. Бяша держал её так уверенно, словно знал каждую неровность тропинки. В его пальцах чувствовалась сила, но и какая-то странная мягкость. И эта двойственность — его колючая привычная усмешка и неожиданная бережность — сбивали её с толку куда сильнее болезни. — Погодь, потерпи, — пробормотал он, когда они подошли к крыльцу. Варе хотелось ответить, что терпеть она умеет лучше, чем он думает, но язык прилип к нёбу. Она только кивнула, а уже в следующее мгновение они переступили порог дома. Тепло обрушилось на Варю, как только они вошли в дом. После ледяного воздуха улицы деревенская изба показалась другой вселенной. Уже привычный густой аромат сушёных трав, запах печи, потрескивание поленьев, которые Бяша сегодня таскал, — всё это сразу оплело её, и дыхание стало чуть ровнее. Эмчин уложила Варю на низкую скамью у печи, обложила тёплыми полотенцами и, бормоча себе под нос, начала доставать из старого деревянного ларя пучки трав и баночки с густыми мазями. Варя пыталась держаться, но ломота в суставах накатывала с новой силой. Казалось, будто кости сами выворачивались изнутри. Когда бабушка принялась растирать ее запястье, боль обожгла так сильно, что у Вари непроизвольно выступили слёзы. Сначала она моргала часто-часто, стараясь не показать слабости, но потом слёзы всё равно покатились по щекам, и дыхание сбилось, словно от жара внутри. Молчанова закрывает лицо свободной рукой и сдавленно плачет, думая, что хочет умереть. — Потерпи, — тихо приговаривала старушка, накладывая прогретые травы на больные места. — Болит — значит, выходит. Бяша стоял чуть поодаль, опершись плечом о косяк. Он молчал, но в груди у него всё сжалось от развернувшейся перед ним картины. Раньше он думал, что Варя просто капризная, что её хрупкость — какая-то городская изнеженность. А сейчас, глядя, как она дрожит от боли, закусывает губу, чтобы не застонать громко, он впервые почувствовал не только жалость, но и странное, острое желание помочь, хоть как-то облегчить ее страдание. Он нахмурился, отвёл взгляд, но внутри всё равно не отпускало. «Чего же ты так терпишь, дура, скажи же, что больно,» — мелькнуло в голове. И в следующий миг досада на самого себя: почему ему вообще это так важно? Варя мычит и всхлипывает от боли, сжав волосы на макушке с такой силой, что, казалось, еще чуть-чуть и ее темечко будет плешивым. Бяша, заметив, как пальцы Вари вцепились в собственные волосы, будто она хотела вырвать с корнем боль вместе с ними, двинулся к изголовью. Сел на корточки рядом с её головой, осторожно — но настойчиво — перехватил её руку. — Эй, — тихо сказал он, не так строго, как обычно, а почти ласково. — Не надо так, на. Варя вздрогнула, но руку не отняла. Щёки её запылали, будто вся кровь в теле бросилась в лицо. Она отвернулась к стене, так что густая прядь волос упала на глаза, и только плечи её мелко дрожали — то ли от жара, то ли от смущения. Бяша сжал её ладонь крепче, боясь, что она снова начнёт рвать себя. Внутри всё переворачивалось — от жалости, от злости на болезнь, от странного чувства, что именно сейчас он почему-то не может отпустить. — Потерпи, — повторил он, почти шёпотом, глядя на её тонкий, бледный профиль. Она по-прежнему не смотрела на него — упрямо, будто от этого зависело её достоинство. Но краснота, расползшаяся по лицу, выдавала ее полностью. Бабушка смотрит на одноклассников, не переставая шептать молитвы и растирать запястье. Бяша все время не отрывает взгляд от Варькиного лица, тяжело вздыхая. Ладони его крепко сжимали ее руку, словно чтобы не порываться сделать что-то еще — заправить прядь за ухо, сказать что-то утешающее, — в его взгляде читалась абсолютная сдержанность. И как только хулиган ловит на себе проницающий взгляд бабушки, моментально смотрит в потолок, делая вид, что рассматривает на нем трещины. В уголках глаз старой женщины мелькнула мягкая улыбка. Кажется, она хотела что-то сказать, но промолчала.

***

Класс встретил Варю привычным гулом: кто-то гремел стульями, кто-то переписывал домашку прямо с колен, а из дальнего угла доносилось громкое «ну, давай!», — мальчишки азартно щёлкали по крышкам ручек, играя в какую-то свою игру. Воздух был напоён смесью мела, тёплых курток и сладкой жвачки, которую жевали украдкой. Всё было как всегда, но только для Вари не так: ей хотелось сидеть рядом с Соней и за последние дни она ощущала её поддержку и даже защиту. Но теперь рядом с Соней снова сидела Надя, вернувшаяся после больничного. Они шушукались, смеялись, что-то записывали друг другу в дневники. Варя, растроившись, замешкалась в проходе. Учительница, проходя мимо, лишь кивнула в сторону задней парты: — Варвара, не стой на пороге. Садись на своё место. Её «своё место» — это рядом с Семёном. Идти туда было словно шагать в ледяную воду. Она опустилась на стул, сдвинув его так далеко, насколько позволяла парта. Странно было то, что Ромки и его свиты не было — её сосед отсутствовал, как и друг Пятифана. За те немногочисленные дни, что Варя провела в школе, картина постепенно вырисовывалась яснее: в их компании главным был вовсе не Семён, как могло показаться на первый взгляд. Семён слишком любил подпевать чужим словам, слишком часто оборачивался на других, прежде чем пошутить или поддеть кого-то. Уверенности у него хватало лишь на тех, кто был слабее и молчаливее — но стоило вмешаться кому-то посильнее, он тут же сдавал назад. «Ссыкло», — подумала Варя, и хоть слово было грубое, но другого определения ей в голову не пришло. Совсем иначе дело обстояло с Ромкой. Пусть он не всегда был громким, но именно к нему тянулись остальные. В его словах чувствовалась какая-то нагловатая уверенность, за которой готовы были идти. Он и решал, кому подначки достанутся сегодня, кого можно было «простить», а кого лучше дожать. Даже Бяша иногда вставлял свои колкости как будто отдельно, но в глаза бросалось: реальное ядро в этой троице держалось именно на Ромке. Бяша, в свою очередь, держался наособицу. Его подколы были едкими, но не ради смеха толпы. И если вмешивался он, то скорее не для того, чтобы «поддержать банду», а потому что видел в происходящем какую-то кривизну, несправедливость. Не сказать, что он был добрее или мягче, однако Варе казалось, что лишняя ответственность ему ни к чему. Вожаком он не станет, да и не хочет. У него словно был свой собственный кодекс — идти против несправедливости, даже если при этом выглядит грубым или отстранённым. И вот от этого контраста мысли Вари становилось ещё более запутанными: как они трое могут держаться вместе, если каждый из них такой разный? Трель звонка известила о начала урока. Молчанова любила литературу: чтение давалось с какой-то небывалой легкостью, анализировать произведения, писать сочинения — словно сам Бог велел ей этим заниматься. Почти весь урок Варя провела в тишине и спокойствии. И не она одна — остальные тоже чувствовали эти перемены: не было щипающих взглядов, перешептываний. Каждый был занят своим делом, наконец-то не обращая на нее никакого внимания. — Теперь объявление, — Лилия Павловна, заметив, что до конца урока осталось пять минут, решила оповестить своих учеников о предстоящем конкурсе чтецов. — Кто-нибудь хочет участвовать? В классе воцарилось неловкое молчание. Несколько человек зашушукались, переглянулись, но никто не торопился поднять руку. Варя, сидя за своей партой, почувствовала, как внутри что-то дернулось. Ей всегда нравилось читать — тихо, для себя, дома, когда никто не слышит. В голосе вдруг рождался особый тембр, сама интонация могла нести больше, чем сухие слова на бумаге. Сейчас ей так хотелось попробовать, но холодная волна страха тут же окатила с головы до пят. «А если засмеются? Если начну заикаться или запутаюсь в тексте?», — крутила Варя в голове, нервно кусая губу. — А может, новенькая хоть что-то начнёт делать для школьной деятельности? — пропищала, почти с издевкой, Катя Смирнова, сложив руки на груди и смерив Варю взглядом. В классе хихикнули, кто-то зашептался. Варя вспыхнула: щеки тут же запылали, дыхание сбилось. Она хотела провалиться под парту от обиды, но вместе с этим внутри будто что-то щёлкнуло. Злость заглушила страх. «Ну вот и получай, Молчанова, сама же и хотела проявиться. Иначе бы молчала до конца года, а теперь уж отступить нельзя», — подумала она, ощущая, как руки       предательски дрожат. — Я попробую, — неожиданно для самой себя сказала Варя, и голос её прозвучал твёрже, чем она рассчитывала, — какая тема? Учительница удивлённо подняла брови, но улыбнулась с одобрением: — Отлично. Варвара, запишем тебя. Тема: «Зима», — учительница неоднозначно поводит плечами и довольно суматошно добавляет: — только, пожалуйста, не «Белая береза» или «Зимнее утро»! Это уровень первого класса. Катя недовольно фыркнула. Варя, стараясь не встречаться глазами с одноклассниками, кивнула и опустила взгляд в тетрадь. Её всё ещё немного потряхивало, но где-то глубоко внутри появилось крошечное чувство удовлетворения: шаг сделан, и уже неважно, кто подтолкнул. Урок окончился; все разом посметали все с парт, опрометью убегая в столовку. Лилия Павловна, попрощавшись с десятиклассниками, также покинула кабинет. В классе сидело несколько человек, Варя, решив никуда не выходить, прилегла на парту, прикрыв глаза. Атмосфера была самая что ни на есть благоприятная: лампы светили тускло, чей-то шепот с первых парт действовал умиротворяюще, а с форточки тянуло приятным холодком. Но триумф длился недолго. Парта покачнулась, а рядом водрузилось что-то очень грузное. Молчанова дернулась от неожиданности, быстро глянув в сторону образовавшегося шума. «Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал», — разочарованно думает девушка, отодвигаясь от Бабурина ближе к окну. — Чё вылупилась? — зло спрашивает Семён, сдвинув брови к переносице. — Развалилась, бля, на всю парту. Хулиган махом скидывает Варину тетрадь, которая немного расположилась на «его территории». Молчанова ошарашенно смотрит на него. Кровь кипела и стучала в висках, а руки крепко сжались в кулаки — не разжать. Начавшийся конфликт не хотелось разжигать еще больше, но он сам вынудил ее. Она резко дернулась вперёд и, сжав зубы, уже занесла руку, чтобы смахнуть с парты вещи Семёна в ответ. Но тот мгновенно прижал их к столешнице ладонями, прищурившись и нагло усмехнувшись. — Ты больной, что ли?! — выдохнула Варя, голос дрогнул, но звучал твёрдо. В этот момент на её плечо легла тяжёлая ладонь. Варя вздрогнула — обернулась, а за спиной, на задней парте, сидел Ромка. — Остынь, — негромко сказал он, но в глазах метался злой огонёк, адресованный Бабурину. — Нервы не трепи себе. Тем временем Бяша молча поднял тетрадь с пола и положил обратно на ее край парты. Потом, наклонившись к Семёну, произнёс вдруг негромко, с нажимом: — Ты, Сёма, убавь обороты. Хорош как шавка на тёлок кидаться, на. А то, смотрю, уже нихера ты не понятийный. Семён фыркнул, щеки его налились багровым. Он зло сопел, отвернулся, но больше не дерзил. Только время от времени косил глазами на Варю, будто копил обиду для следующего раза. А она сидела прямо, глядя в окно, и впервые ощущала не только злость, но и лёгкий укол благодарности к тем, кто неожиданно оказался на её стороне. В классе стоял вялый гул — урок только что закончился, и ученики толпились у окон, наблюдая за тем, как двор уже начал заносить снегом. И вдруг чей-то крик прорезал суету: — Смотрите! Драка! Все сразу потянулись к окнам. Варя, сидевшая у самого окна, сначала даже не поняла, о чём речь. Но, подхваченная чужим возбуждением, тоже встала, поддалась вперёд. Снизу, во дворе, на фоне серого снега всё было видно как на ладони: Семён и Бяша сцепились. Ромка метался между ними, что-то выкрикивал. В следующую секунду Варя увидела, как кулак Дамира с силой врезался в лицо Бабурина, и тот отлетел к стене. Сердце у неё болезненно сжалось. Она ахнула и инстинктивно прикрыла рот ладонью, будто пытаясь удержать крик. В груди всё холодело от ужаса, от какой-то непонятной смеси злости и тревоги. Сзади кто-то возбуждённо комментировал, кто-то смеялся, кто-то подзадоривал: «Во! Втащил! Смотри, кровь пошла!» Но Варя слышала только глухой стук собственного сердца и ловила каждое движение внизу, не в силах отвести взгляд. Когда из дверей выскочил охранник, она почти облегчённо выдохнула, но внутри остался неприятный осадок.

***

На перемене троица хулиганов, как обычно, отвалила за угол школы — туда, где стена прикрывала от глаз учителей и дежурных. Под ногами хрустел снег, валялись окурки. Ромка первым достал пачку «Примы без фильтра», треснул по донышку, выдал по одной. Семён щёлкнул зажигалкой, жадно затянулся. — Ну чё, пацаны, — протянул он, выпуская дым, — новый «Челси» видели? — Да на кой он нужен, — хмыкнул Бяша, поправив куртку. — Одно и то же гоняют, на. Слышь, — парень осекся на полуслове: вертел между пальцами сигарету, а слова застряли комом в горле, но глянув в окно кабинета, где сейчас сидела жертва его мозговых потуг, все же договаривает: — перетереть надо. Дамир смотрит на Рому, что безучастно наблюдал за постепенно настигающим Дамокловым Мечом. Он поднял руки вверх, дескать, что он не при делах, и недалеко уходит. Хоть Дамир и был в разы спокойнее Пятифана, Ромка все время думал над тем, что злость в закрытом виде в разы превосходит открытую. От Бяши никогда нельзя было узнать его следующий шаг. Слишком непредсказуемый. — Новенькую в покое оставь. Она ж как спичка, на нее дунешь — сломается нахер, а ты, бугай, руки распускаешь, — Бяша с прищуром качает головой, глядя на ухмыляющегося Бабурина. — Нехорошо получается, на. — Ясно, — присвистнул Семён, — сказал же: «поплыл». Чё ты впрягаешься-то за нее? Или гоняете уже? — Нихера не гоняем. Попустись, — Бяша медленно начал закипать, но старался не терять самообладание. — Я просто не чмошник, чтоб на девчонок руку поднимать. Семён сузил глаза, глянул в упор, и, не выдержав, резко толкнул Дамира в грудь так, что тот качнулся назад. — Ты чё сказал? — голос его сорвался, будто рык, — поясни-ка за «чмошника», по-братски. Ромка, сидевший рядом, тут же рванулся было к ним, но опоздал на долю секунды. В Дамире словно что-то щёлкнуло. Он не стал ни оправдываться, ни разводить слов — просто резко, почти автоматически, развернул плечо и со всей силы саданул Сёмену кулаком наотмашь по лицу. Звук удара прозвенел в пустом школьном дворе глухо, но звонко, будто треснула доска. Семён отлетел в сторону, ударился плечом о стену и, всхлипнув от боли, схватился за щёку. Глаза его мгновенно налились кровью — теперь уже не от злости, а от бессильной ярости. — Ах ты сука! — прохрипел он, срываясь вперёд, готовый вцепиться в Дамира хоть зубами. Между ними вклинился Ромка — он оттолкнул Бабурина одной рукой в грудь, второй придержал Бяшу за плечо. — Да вы охренели! — взвыл Ромка, бросаясь между ними. — Успокойтесь, бля, сейчас влетит всем! — Он вцепился обоим в рукава, раздирая. И будто по заказу, из двери школы уже раздавался быстрый топот — охранник мчался на шум. И точно — с крыльца выскочил охранник, здоровый дядька в ватнике. — А ну быстро руки убрали! — рявкнул он. — Живо в класс! В окнах учительской на первом этаже привиделся студенный взгляд классной руководительницы. В кабинете висела звенящая тишина. Учительница географии ошарашенно глядела на парней и строгую Лилию Павловну, не понимая причины срыва ее урока. Классный руководитель коротко приказала тем сесть на места и, к удивлению Вари, Дамир сел рядом с ней, тем самым негласно указав Семёну переместиться назад. Молчанова невольно засмотрелась на парня: на скуле проступал алеющий синяк, брови сведены, на скулах играют желваки, губы плотно сжаты — даже побелели слегка. Он продолжал супиться, лишь откинулся на спинку стула, закатав рукава зимнего свитера. Варя перевела взгляд на его руки: крупные, чуть грубые ладони, с выступающими костяшками. На них виднелись тонкие белёсые полоски старых заживших шрамов. Кожа на костяшках ещё местами покрасневшая, потрескавшаяся от холода и недавней драки. Синие жилки, проступавшие на смуглой коже, тянулись тонкими дорожками к тонким пальцам. Стыдливо отведя взгляд, Варя поймала себя на том, что слишком засмотрелась, и что она должна была признать сама себе — у Дамира красивые руки. — Значит так, — грозовой тучей нависнув над классом, начала Лилия Павловна. Голос ее был стальной, без единого проблеска жалости и сожаления. Каждое слово было отчеканено как удар молотка по наковальне. — Я скажу прямо: ещё один такой инцидент — и разговор будет короткий. Вплоть до исключения. Школа вам не улица, и я не намерена каждый день вас разнимать! — она прошагала к дверному проему, но прежде, чем выйти, все-таки сказала: — учитесь решать проблемы словами. С пятого класса вам это талдычу. Урок тянулся вяло. Голос учительницы монотонно плыл над классом — она что-то рассказывала о западных странах, про природу и промышленность, словно читала по бумажке. Карта висела на стене, линейка стучала по ней время от времени, но толком никто не слушал. В классе, как ни странно, царила редкая тишина, будто сама погода за окном, хмурая и снежная, забралась внутрь и придавила всех к стульям. Варя сидела боком, глядя на учебник, но мысли её упрямо возвращались к перемене. Перед глазами всё ещё вспыхивали образы — рывок, удар, всплеск злости на лицах. Она ощущала напряжение в воздухе рядом: Семён будто нарочно молчал, дышал громче обычного, а Ромка сидел с каменной физиономией, изредка вертя ручку в пальцах. Преподавательница, не заметив погружённых в свои мысли учеников, на минуту отвлеклась — то ли к окну подошла, то ли в журнал заглянула. Этой секунды хватило, чтобы класс ожил: кто-то зашептался, кто-то перегнулся к соседу. Варя, почувствовав редкий шанс, осторожно повернула голову к Бяше. Он сидел, положив локоть на парту, и что-то лениво чертил ручкой на полях тетради. Лицо спокойное, но слишком спокойное — словно нарочно держит всё в себе. — Дамир… — почти шёпотом позвала она, боясь, что её услышат. — Что случилось? Почему вы подрались? Он не сразу поднял взгляд. Секунду-другую только водил ручкой по бумаге, будто решая — стоит ли отвечать. Варя почувствовала, как сердце заколотилось сильнее, будто сама нарушила какое-то негласное правило. — Не из-за тебя точно, на. Не обольщайся, — на свой манер отвечает бурят, однако этот вышло довольно резко. Варя удивленно смотрит на него, мол, «я и не говорила этого», и заметив ее взгляд, Дамир немного, но смягчается. — Забей. Сердце предательски надеялось, что это был знак, что он увидел в ней что-то другое, что-то большее, чем мишень для насмешек. Но его слова отрезали это на корню. Весь оставшийся урок прошёл для неё в тумане. Учитель задавал вопросы, кто-то смеялся, кто-то шептался — а Варя сидела, глядя в одну точку и думая только о том, как обидно может быть это молчание после короткого всплеска надежды. Бяша сидел, уставившись на карту, которую Лидия Петровна без устали трепала у доски, но ничего из сказанного он не слышал. Мысли его крутились совсем в другом месте. Он вспомнил, как поднял Варину тетрадь, как сказал Семёну то, что хотел сказать давно, и как Молчанова потом смотрела на него — испуганно, обиженно и в то же время будто с вопросом. Почему он вообще впрягся? Зачем? С Ромкой всё понятно: тот всегда вылезет, если запахнет дракой или несправедливостью, — у него прямо на лице написано, что он не может спокойно сидеть. Семён — напротив, вечно понтуется, но нутро у него жидкое, его только тронь. А он сам? Никто ведь его не заставлял, Варя даже слова не сказала в свою защиту. И всё же у него внутри что-то щёлкнуло, когда увидел, как она съёжилась от удара по тетради. «Ну и чё? — думал он, машинально сжимая ручку так, что та скрипела в пальцах. — За справедливость влез, вот и всё. Так всегда делал. Любого бы защитил. Того же ботана с первого ряда, если б его Семён задел». Но чем дальше он себя убеждал, тем больше понимал: враньё. Не было бы у него такого комка в груди, если бы это касалось кого-то другого. Не смотрел бы он сейчас исподтишка на Варю, будто проверяя — злится она или благодарна. Не чувствовал бы странного, едва ощутимого тепла от того, что ее именно он отстоял. Он усмехнулся сам себе, отвёл взгляд на окно, где за стеклом трепался ветер. Ромка, будь на его месте, сказал бы сразу. Без этих внутренних раздумий, без ломки. Врубил бы в лоб, да ещё и с ухмылкой. А он по-другому устроен. Слова застревали в горле, превращаясь в камни, которые легче проглотить, чем выбросить наружу. Правды он не знал. Или боялся ее. Пальцы его постукивали по парте в такт мыслям. Он снова косо глянул на Варю. Она сидела, опустив глаза в тетрадь, и явно думала о чём-то своём. Может, о том, что он был резок. Может, о том, что лучше бы он вообще не лез. И эта мысль жгла сильнее всего. На переменах они тоже оба молчали. Не было ни подколов, ни злости, ни даже случайных реплик. Словно фильм поставили на паузу. И эта тишина казалась гуще и тяжелее, чем любые ссоры.