V.

«Бывает сад громаден, густ, а вот плодов совсем не снимешь… Так берегись холодных чувств, не то, смотри, и сам застынешь.»

      — Слушай, мне нравится. Соня сидела у семьи Молчановых, помогая Варе готовиться к конкурсу. С инцидента в школе прошло два дня, и все о нем благополучно забыли, поскольку это было привычно. Но Варе в голову словно нарочно подсовывали одну ту же картину — вспышку, удар, гул голосов во дворе. И в этой сцене она, будто зритель, всё ещё чувствовала напряжение в воздухе и странное послевкусие: желчь горечью расползалась на языке. Голос бурята по-прежнему звенел в голове, словно ей на голову надели кастрюлю и били по ней половником. Каждое слово — стальное лезвие, не единого намека на привычное ребятчество или ехидство — он был абсолютно серьезен и зол. И это настораживало Варю и, что более странное, — ее это задевало. Обидно, но не до слёз. Слёзы были бы слабостью, а слабость — тем, чего он, наверное, и ждал. Поэтому она упрямо молчала, будто каменная, сдерживая внутри тот ком, что распирал и не находил выхода. Иногда взгляд сам собой срывался на него. Украдкой, будто она пыталась поймать малейший знак, объяснение, откуда столько злости и холодного равнодушия. Но встречала только непроницаемую стену, и от этого внутри всё сильнее звучал мучительный вопрос: «Что я сделала не так?» Она пыталась прятаться в повседневность. С утра — в школу, днём — домой, потом тетрадки, стихи для конкурса. Казалось бы, вот оно, спасение: пусть слова чужих поэтов заглушат её собственные мысли. Но и там, в каждой строчке, находились отзвуки того, чего она не хотела признавать. Лёгкие лирические строки о зиме и холоде вдруг отзывались в памяти его жёстким голосом. — Не из-за тебя точно, на. Не обольщайся. Эти слова словно печать: идёшь ли по улице, перелистываешь ли страницу книги, даже слушаешь Сонин смех — всё равно где-то на фоне звенит этот металлический голос. И Варя чувствовала, что чем сильнее пытается забыться, тем глубже вязнет в этом странном сплетении обиды и непонимания, словно идёт по снегу, где каждый шаг оставляет след. — Ты уверена? Стих длинный. Голос Сони выдергивает из дум, Варя смотрит на подругу непонимающе, но через секунду устало трет глаза дает положительный ответ, говоря, что справится. Соня улыбнулась краешком губ и вновь уткнулась в книгу, начав вслух читать строки, отмеряя паузы и интонацию. Варя слушала, кивая, и повторяла вслед, но внутри будто шёл второй параллельный разговор — с самой собой. Вечером Соне пора возвращаться домой. Варя вызывается проводить подругу, на ее буквально прожигают взглядом. — Ага, на обратном пути плохо станет, кто поможет? Дамир твой? — в голосе сочилось явное презрение. Молчанова поделилась ситуацией, которая произошла на днях, но не делилась своими ощущениями. Варя покраснела, озадаченно глядя на Соню. Порывается оправдаться, сказать, что Дамир вовсе не ее! Но Кудрявцева лишь посмеивается, подняв руку, останавливая поток негодования. — Шучу я, не заводись.

***

Молчанова сидит абсолютно без дела: уроки они с Соней сделали сразу после школы, стихотверение к конкурсу она готовит постепенно, чтобы не устать раньше времени, а Эмчин попросила ее сегодня не приходить — дала ей перерыв. В последнее время Варя чувствовала себя лучше в обычное время, но все хуже и хуже во время лечения. Тело предавало её первым. В одно мгновение становилось жарко до невыносимости: будто её бросали в раскалённую печь, и воздух вокруг обжигал кожу. Но стоило привыкнуть к этому пламени, как его резко смывало холодной волной — суставы ломило, кости словно выворачивали ключами изнутри, будто сама природа играла в неё, как в куклу на нитках. Она старалась не кричать, стискивала зубы так, что скулы сводило, — но иногда казалось, что боль ищет выход, чтобы прорваться наружу через голос. Варе мерещилось: её прокручивают через огромную мясорубку, дробя изнутри, а потом бросают прямо на шипящую сковороду, и всё это чередуется снова и снова. Иногда в такие минуты её спасала только мысль о том, что это когда-то закончится. Она цеплялась за неё, как утопающий за тонкую доску посреди моря. Но чаще всего её разум просто пустел, превращаясь в белую, раскалённую точку — там, где нет ни времени, ни мыслей, только бесконечное терпение и боль. Дамир не бывал дома те два дня, что они не общались. По крайней мере, Варе хотелось так думать.

***

Холодным зимним вечером Ромка отогревался у Дамира дома. По просьбе Дамира они взялись снять старые шторы с карниза — тот заржавел, шурупы не хотели поддаваться, и работа превратилась в возню с табуреткой, отвёрткой и матами вполголоса. Сквозь тонкие стены пробивался плач — не тихий, не жалобный, а такой, от которого внутри холодело. Сухие рыдания, переходящие в сиплый надрыв, будто у того, кто плачет, не осталось ни сил, ни воздуха. Ромка замер, с отверткой в руке. Косо глянул на Дамира. Тот тоже остановился, держа штору в руках, но даже не пошевелился. Только челюсть на скулах вздулась, так он стиснул зубы. — Тяжко, — глухо пробормотал Пятифан, снова принимаясь ковырять шуруп, хотя руки дрожали. Он поразмыслил вслух: — Слышь, братан, пусть она сидит на моём месте, с тобой. Может хоть так Сёма отъебется. Жалко ее. Дамир же не думал вслух. Только коротко кивнул, продолжая слушать каждое всхлипывание, которое будто резало ему кожу изнутри. Жалость распирала грудь, нестерпимая, вязкая, как раскалённый металл. Но он сидел неподвижно. Стиснул зубы, до скрипа. Он знал — стоит только подняться, шагнуть туда, где сейчас ломается Варя, — и в нём самом что-то сломается. Он не умел жалеть вслух, не умел показывать, как задевает чужая боль. Поэтому он сидел. Молчал. Старался гнать мысли прочь, но они всё равно возвращались к одному: я ничего не могу сделать. Дамир, на самом деле, был — просто рядом с ней его словно не существовало.

***

Атмосфера школы напоминала праздничную открытку: на окнах белели вырезанные снежинки, под потолком висели гирлянды. По неровным краям и кривым узорам было ясно — это работа первоклашек, и оттого всё выглядело ещё трогательнее: в каждой бумажной снежинке чувствовалось старание маленьких рук. На первом этаже, у вахты, красовалась невысокая искусственная ёлочка, увешанная крохотными шарами. Все знали, что в актовом зале поставят огромную, настоящую красавицу, поэтому на эту почти не обращали внимания. Почти — кроме вахтёрши, тёти Тамары. Та при каждом удобном случае поправляла ветки и любовалась деревцем, словно оно было главным в школе. Из каждого угла доносились разговоры о празднике. Младшие классы восторженно делились историями о том, что написали в письмах Деду Морозу, и кто какие подарки попросил. Ребята постарше уже не верили в сказочного дедушку, но всё равно с азартом обсуждали, что им «должно» достаться под ёлку. А старшие школьники и вовсе относились ко всему проще: спроси любого шестнадцатилетку — ответит, что Новый год это «праздник как праздник». И всё же у всех был один общий повод для ожиданий — школьная дискотека, ради которой даже самые равнодушные не могли скрыть лёгкого предвкушения. — В этом году концертную программу проводят выпускные классы, — Лилия Павловна забежала в кабинет к своим ученикам перед началом урока математики, делясь новостями. — Так что вам несказанно повезло, — в классе поднялся радостный гул, на мгновение прервавшийся словами учительницы: — Однако это не значит, что от вас ничего не требуется, — она строго осмотрела класс поверх очков и сложила руки на груди. Задания были самыми разнообразными: те, кто покрепче будут помогать ставить и украшать ёлку, кто-то приносит по возможности игрушки и украшения из дома, а некоторые даже вызвались помогать первоклашкам в их детской программе: выучить с теми стихи, песни и танцы. Дамиру уже дали поручение: он почти со всеми мальчишками будет ставить ёлку в актовом зале, однако Лилия Павловна решила, что этого будет мало. — Зайнутдинов, вы с Молчановой будете вырезать из бумаги снежинки, гирлянды. — А почему у всех по одному заданию, а у меня — два? — начал было возмущаться Дамир, а Варя вся поджалась, не желая попасть под горячую руку рассердившегося парня. — Где ж у всех по одному? — классный руководитель смотрела в свой листок с заметками, перечитывая задания каждому: — у многих по несколько заданий. Не возмущайся мне тут! Считай это наказанием за драку. И ушла, оставив шлейф неприятных ядерных духов, эхо стука каблуков и явное напряжение, нависшее именно над предпоследней партой. Варя медленно выдохнула. Её пальцы машинально сжались, ногти впились в дерево парты. Чертовы снежинки. Часы сидеть рядом. Часы резать бумагу, слыша его дыхание. И главное — невозможно спрятаться: в паре ведь работать надо бок о бок. Соня поймала её взгляд и, чуть скривив губы, едва заметно пожала плечами. Знак был красноречив: «Да уж, подруга, держись. Это, мягко говоря, испытание». Варя отвернулась, будто отгородившись от всего происходящего. Рядом хмыкнул Дамир. Тихо, сухо, почти беззвучно. Не с раздражением, но и не с весельем — скорее так, будто просто принял неизбежное. Его лицо оставалось каменным, взгляд был устремлён в окно. Более он не пытался возразить, договориться или пересесть к другому. Даже когда кто-то в классе тихонько прыснул, мол, «ну им-то точно повезло», Бяша не удостоил никого ни словом, ни жестом. Варя украдкой посмотрела на него сбоку. Хоть и старалась держать выражение лица спокойным, внутри всё протестовало. Она не могла понять, что хуже: его молчаливое согласие или то, что ей самой придётся теперь каждый день видеть его руки рядом со своими. В воздухе будто повисла невидимая нить — тонкая и натянутая до предела. В голове то и дело мелькали мысли: «Почему именно он? Почему именно мы?» Но возразить — значит выставить себя на посмешище. Да и Соня уже ясно дала понять: спорить бессмысленно, остаётся только терпеть. А Бяша всё так же сидел, чуть откинувшись назад, с каким-то почти ленивым видом человека, которого это вообще не касается. Только мелькнувшая на его лице тень усмешки выдавала: он всё понял и принял. И, кажется, даже не собирался никуда уходить. Возникло чувство, что его смущало лишь количество работы, а не то, с кем она будет сделана. И вот в этот момент Варя осознала: впереди их ждёт испытание куда труднее, чем все предыдущие стычки. Ссоры вспыхивали и гасли, но молчание рядом — это куда опаснее. В нём слишком много места для невысказанных слов, обид и вопросов. Уроки закончились, шумный поток ребят выплеснулся в коридор, и Варя облегчённо выдохнула: наконец-то свобода. Она торопливо сложила тетради в рюкзак, закинув лямки на плечи, и уже собиралась выскользнуть из класса, как вдруг услышала: — Варя! — Лилия Павловна перегородила ей дорогу, прижимая к груди тетради. — Вы с Дамиром снежинки сегодня вырезаете, забыла? — Не забыла, — сквозь зубы холодно ответила она и, развернувшись, прошагала обратно до своего места. — Садись, начинай, а он подойдет скоро. С этими словами учительница ушла, оставив дверь приоткрытой.

***

Есть ли для семнадцатилетнего парня занятие скучнее, чем сидеть в душном кабинете и вырезать снежинки? Дамир едва ли мог придумать. Картинка в голове была настолько нелепой, что он даже усмехнулся. Снежинки — тонкая бумага, ножницы и бесконечные складывания вчетверо. Детский сад какой-то, ей-богу. И ладно бы один, но ведь нет — его поставили в пару с Варей Молчановой. С девчонкой, что за последние недели успела изрядно потрепать ему нервы. Пока класс расходился, он не спешил подниматься на третий этаж. Слонялся по коридору без дела: медленно вышагивал по холлу, то и дело задевая рукой ампели, свисавшие с потолка, насвистывал что-то себе под нос и с ленивым любопытством заглядывал в пустые кабинеты. Шум стихал, школа будто выдыхала после дня. Лестница же, ведущая наверх, казалась тяжёлой, как будто ступени налились свинцом. И всё только потому, что наверху, за закрытой дверью, его ждала Варя. За эти пару недель он успел изменить своё мнение о ней столько раз, что и сам перестал отслеживать. Сегодня ему казалось, что она — тихая мышка, которую лучше не замечать. Завтра — что в ней есть что-то упрямое, что-то острое, словно тонкий осколок стекла, от которого не отмахнуться. А иногда он ловил себя на том, что смотрит на неё дольше, чем должен. Варя сидела у него в голове плотно, словно заняла угол, который раньше пустовал. Он сам не понимал, как так вышло. Ему всё время казалось, будто она младшая сестра: неловкая, бесячая, иногда вызывающе упрямая. А он — старший брат, вечно ехидный, подшучивающий, но при этом готовый в любой момент подставить плечо. Но стоило углубиться в эту мысль — и тут же всё рушилось. Варя не была ему сестрой. А он — никак не брат. Эта двойственность изводила. Сегодня он мог кинуться её защищать, не думая ни о чём. Завтра — обжечь её холодом так, что самому потом становилось не по себе. То тянулся к ней, протягивал руку, как к утопающему, а через миг резко отдёргивал, будто касался кипятка. И хуже всего было то, что никакого объяснения этому он не находил. Не знал — или просто боялся признаться себе, что ответ давно стоит у него в горле, как ком. Поэтому он делал то, что умел лучше всего: прятался за насмешками, усмешками и шутками. Только вот всё это переставало работать рядом с Варей. Она как будто умела проходить сквозь его привычные стены, легко, словно ветер через щели. И тогда оставалось одно — подняться по этой лестнице, войти в кабинет и снова пытаться держать лицо. Хотя сердце упорно не слушалось. Минут тридцать Варя сидела одна. Лист за листом бумаги превращался в белые кружевные узоры, падал на край парты и складывался в аккуратную стопку. Первые минуты сердце бешено колотилось — ожидание было хуже самого наказания. Но когда время тянулось всё дольше, внутри стало чуть легче: может, он не придёт? Может, придумает отговорку? Одиночество оказалось спокойнее, чем молчаливое соседство с ним. Но еще через десять минут дверь всё же скрипнула. Варя вздрогнула, ножницы едва не выскользнули из пальцев. На пороге стоял Дамир. Не спеша, словно с вызовом, он прошёл к задней парте, швырнул рюкзак на стол и сел. Сначала занимался какой-то ерундой: вертел ручку, листал учебник, царапал что-то на краю стола. Варя упрямо старалась не смотреть в его сторону, вырезая узоры всё быстрее и быстрее, будто могла заглушить ножницами бешенный пульс. Но тишина тянулась, и в какой-то момент он поднялся. Подошёл, бесцеремонно придвинул стул к её парте и, не спросив разрешения, взял лист бумаги. — Ладно, помогу тебе, мученица, — пробурчал он и начал складывать лист вчетверо. — Если это из одолжения, то можешь идти. Лилии Павловне ничего не расскажу, — настолько злобно огрызнулась Молчанова, что голос сорвался, перейдя на шипение, напоминающее змеиное. — Слышь, спокойнéе, барышня. Чего собачишься сразу, на? — Дамир еще старался держать себя в руках, чтобы не провоцировать и так зародившийся конфликт. Однако Варя даже и не думала зарывать топор войны. — Потому что не люблю двуличных людей. Дамир будто споткнулся на ровном месте: глаза его расширились, а ножницы со звоном ударились о поверхность парты, как капкан, захлопнувшийся слишком близко. На лице мелькнуло раздражение, и, чтобы скрыть его, он скривил губы в знакомую кривую усмешку — колючую, будто проволока. Резко отодвинул стул — в тишине звук показался слишком громким. Поднявшись, он облокотился руками на стоящие по бокам парты, заполоняя все пространство вокруг так, что его тень легла ей на плечи. — Да? А с каких это пор, Варенька, я — лицемер? Варя вздрогнула, словно её коснулся разряд электричества, и невольно втянула голову в плечи. Слишком близко. До неприличия. Она ощущала запах его свитера, тепло дыхания — и от этого щеки полыхнули так, будто кто-то развёл костёр прямо под кожей. Уши, горящие ярче снегом покрытой рябины, выдавали её смятение. Но вместе со смущением в ней тут же взыграло упрямство. Да, ей страшно, да, он сильнее, выше, напористей — но это не значит, что он вправе вечно дергать её, как марионетку. «Нашёлся тут царь и бог. Самооценка такая, что небось уже в потолок упирается… или, того хуже, в небо». Она вскинула на него глаза — испуганные, но полные злости, карие и упёртые, как у загнанного, но не сломленного зверька. Дамир задержал взгляд, заметил румянец, уши, упрямо сжатые губы — и уголок его рта пополз вверх. Улыбка получилась кривая, насмешливая, колючая. Но ни слова не сказал. Молчал, словно нарочно, ожидая её первой реплики, поддразнивая самой тишиной. Полминуты Варя сидела, чувствуя, как сердце лупит в груди так, что готово пробить рёбра. И всё же она выдохнула, собрав остатки смелости: — С тех самых, когда ты меня сначала защищаешь, а затем отмахиваешься, как от мухи. Корчишь из себя Робин Гуда, бежишь на помощь, а на следующий день и думать об этом забыл. Дамир прищурился, ухмылка на лице стала резче, злее. Он навис ещё ближе, так, что Варе пришлось слегка откинуться назад, чтобы не чувствовать его дыхание на щеке. — Надо было в тот день отдать тебя Бабурину на растерзание, на. И плевал бы я на все эти «принципы», — процедил он, голос глухой, тяжёлый, как удар. Слова вонзились, как холодные иглы. Варя замерла на секунду, в глазах застыло изумление — не от того, что он груб, а от того, что это он сказал. Тот, кто несколько раз протягивал руку в самый темный момент, теперь бил по больному. В груди что-то рухнуло, оставив только злость и горечь. Разочарование, густое, как туман, накрыло её с головой. Не выдержав, Варя резко смахнула со стола вырезанные снежинки, ножницы со звоном упали на пол, а обрывки бумаги закружились в воздухе, как маленький снегопад. Она вскочила и, даже не взглянув на него, стремглав кинулась к двери. Дамир с размаху пнул стул, как только девичий хвост выскользнул из дверного проема. Тяжело дыша, он не обращает внимания на грохот, напоминавший треск рухнувшего шкафа в тишине ночной квартиры. Варя не заметила, как оказалась на улице. Не помнила ни лестницы, ни обрывков разговоров из коридора, ни даже лица Ромы, мимо которого она пронеслась, словно ветер. Глаза застилала пелена слёз, тяжёлая и упругая, готовая в любую секунду прорваться наружу. Она шла на автопилоте: поворот за поворотом, двор за двором. Лишь переступив порог дома, Варя позволила себе рухнуть. Никто не встретил её у двери — Вова и Лена ещё не вернулись с работы, и в этом было странное облегчение. Она закрылась у себя в комнате, скинула куртку прямо на пол и, не зажигая свет, плюхнулась на кровать. Подтянула колени к груди, обхватила их руками и долго сидела так, сгорбившись, пока слёзы наконец не покатились по щекам. Где-то вдалеке тикали часы, но Варя их не слышала. Сначала это был сдавленный всхлип, потом второй, и вскоре рыдания захлестнули её целиком. Казалось, ком внутри, набитый из обид и злости, рвёт горло, не оставляя воздуха. Она плакала, пока лицо не стало горячим и липким, пока рубашка не промокла от слёз, пока мышцы не начали сводить от усталости. Только когда истерика схлынула и дыхание стало рваным, но более-менее ровным, мысли снова оформились в слова. Варя уставилась в стену, чувствуя опустошение и гулкое эхо в груди. И вот тогда её впервые настигла мысль: «почему я так остро реагирую?» Его слова обожгли сильнее, чем подколки, чем косые взгляды. Почему? Неужели ей настолько небезразлично то, что он говорит, думает, делает? Неужели мнение Дамира — того самого ехидного, колючего, вечно насмешливого Бяши — стало для неё чем-то большим, чем просто чужой шум? Эта мысль тревожила ещё сильнее, чем обида. Варя уткнулась лбом в колени, стараясь разгрести в голове этот хаос. Но чем дальше, тем яснее понимала: ей действительно не всё равно.

***

— Ты чё тут, погром учинил, буйный? — протянул Ромка, ввалившись в кабинет всего через пару минут после того, как оттуда вылетела Варя. Первое, что бросилось ему в глаза, — перевёрнутый стул, снежинки, разлетевшиеся по полу, словно после взрыва, и сам Дамир: тот сидел на краю парты, уткнувшись локтями в колени и сцепив руки замком у рта. Вид у него был мрачный, как у человека, только что сожравшего целый лимон вместе с кожурой. Ромка присвистнул и качнул головой. Картина была понятна без лишних слов: минутой раньше он видел, как Варя пронеслась мимо него в коридоре, щеки красные, глаза в слезах — явно не в том настроении, чтобы обсуждать конкурс или снежинки. Теперь всё сложилось в пазл: вспыльчивая новенькая и потерявший терпение Бяша — идеальный рецепт для очередного скандала. — Дела-а-а, — протянул он, прищурившись, — судя по разгромчику, не сильно ты ей настроение поднял… Дамир поднял голову, бросив на Рому взгляд снизу вверх. В глазах плескалась такая ярость, что другой бы, пожалуй, сразу притих. Но Ромку этим было сложно пробить — он лишь ухмыльнулся. — Отвали, на, — глухо процедил Дамир, откинувшись назад и подцепив носком ботинка снежинку, что сиротливо лежала под ногами. Бумажный кружок взлетел, закружился и упал обратно на пол. — Ого, — протянул Ромка, присаживаясь на соседний стол. — Серьёзно задело, значит? Обычно ты сам кого хочешь доведёшь, а тут вон… — он кивнул в сторону двери, за которой исчезла Варя. — Она-то тебя уделала. Дамир стиснул зубы, губы натянулись в прямую линию. Снаружи он выглядел равнодушным, даже лениво злым, но внутри всё кипело. Слова Вари продолжали звучать в голове, будто она шептала их прямо в ухо: «то защищаешь, то отмахиваешься… надоело». Её обиженные глаза, дрожащий голос, этот взгляд — как удар по печени. Он провёл ладонью по лицу и резко выдохнул, пытаясь заглушить шум мыслей. — Ха! Уделала? — хрипло усмехнулся он. — Да пошла она… Но Ромка, наблюдая за тем, как друг то и дело сжимает и разжимает пальцы, как взгляд его упирается в одну точку, прекрасно понял: не пошла. Иначе Бяша давно бы забыл и уже ржал над чем-то другим — уж слишком хорошо он знал товарища. Дамир сидел, уставившись в белый лист, будто от его взгляда должна была появиться идеальная снежинка сама собой. Но ножницы всё ещё бездействовали в его руке. Он выдохнул, словно набирался смелости и все же спросил, нарушив тишину: — Слышь, Ромыч, может, я чё-то не то делаю, на? Пятифан, устроившийся рядом и что-то лениво ковырявший в бумаге, задумчиво почесал лоб и ответил так, что Бяша сперва даже не понял, что друг издевается. — Если ты ее охмурить пытаешься, то ты все делаешь не так, балбес, — хулиган заржал, а Дамир замахнулся на него ножницами. Ромка не испугался, зная, что тот лишь припугивает, но вмиг стал серьезнее. — Ну, а если по серьезке, то она ж зелёная ещё. Вот и ссытся от любого слова. Хотя… характер у неё, конечно, пиздец. Ты ж сам видел, — Рома откинулся на спинку стула, закинул руки за голову. — Ага. Вечно в штыки всё, на. — Не бзди, ты тоже не подарок. Хлещешь словами, будто у тебя лицензия есть на это. Минуту оба молчали, резали бумагу наугад. Листы ложились в кривую стопку. — А ты чё вот с Полинкой делал? — вдруг ни с того ни с сего спрашивает бурят. Ромка замер, ножницы зависли в воздухе. Он будто споткнулся о это имя. Полина… Да он её любил, наверное, с пятого класса. Смешно вспоминать, но тогда даже видеть её бантик на косе — уже праздник. А уж когда она улыбалась, пусть и не ему, а подружкам, всё внутри выворачивало. Сколько лет прошло, а ощущение, что он был готов ради неё хоть в костюм клоуна влезть, хоть на сцене кривляться перед всей школой, осталось. Собственно, так и было — в шестом классе он действительно сам срежиссировал тот сраный спектакль, изображал идиота с букетом в руках, и всё ради того, чтобы хоть раз поймать её взгляд. Только взгляд так и не задержался. Полина вежливо отмахивалась, морщила носик, а со временем и вовсе научилась обходить его, будто Ромки не существовало. Ни намёка, ни шанса. Сначала он злился, потом пытался доказать, что может быть смешным, смелым, лучшим. А потом просто устал. Сейчас-то он уже понимал: перегорело. Полина осталась где-то там, в школьных коридорах детства, и чем взрослее он становился, тем яснее видел: нет, не срослось и не срастётся. Оттого он и бросался в «жертвы краткосрочной любви» — девчонок из параллели, которым самим скучно. Там всё проще: неделю походили — разошлись, без драмы. Но шрам от той самой первой, несостоявшейся любви всё равно сидел глубоко. И, может, поэтому он теперь относился к чужим страданиям с иронией. Знал цену этим вещам. Знал, каково это — упираться лбом в стену, когда тебе изначально не светит. Ромка все же ответил через минуты раздумий: с усмешкой, но взгляд оставался серьёзным: — А чё Морозова? Как была непреступной, так и осталась. Хер с ней. Ты сам же помогал мне, помнишь, в шестом? Этот сраный спектакль клоунский. Дамир в насмешке скривился, но кивнул. — Помню. Позор был знатный. — Ага, позор. Но, как видишь, и на такое не повелась. Так что всё по-разному. Кто клюнет, кто нет. Тут законов нет, братан. Повисла пауза. Дамир уставился в одну точку, будто пытаясь заглушить шум в голове. Образ Вари всё равно всплывал: глаза, в которых она смотрела на него перед тем, как хлопнуть по столу, её покрасневшие уши, дрожащие пальцы. И главное — то, как она вылетела из кабинета, даже не оглянувшись. Мысль вонзилась в грудь, как игла: «Дошла ли домой?». Сразу за этим — вторая: «С ней всё нормально?» И тут же он оттолкнул эти мысли, словно они были кипятком. Нет, думать об этом — последнее дело. Будет он еще грузить голову. Ещё с ума свалится от собственных переживаний. Хулиганы склонились над партой вдвоём. От нечего делать, Пятифан помогал другу закончить поручение Лилии Павловны, чтобы скоротать время. Бумага хрустела под ножницами, и комната постепенно заполнялась звоном их железных кликов. Ромка что-то вполголоса насвистывал, Дамир упрямо молчал, но от этого его мысли не становились тише.

***

Варе снился ад. Она смотрела вниз и видела, как под ногами — не пол, не земля, а обугленные доски, в щелях которых тлели угли, красные, как глаза зверя. Шаг сделаешь — и доска скрипнет, осыпавшись в бездну. Из бездны же тянуло дымом и гарью, таким удушающим, что лёгкие Вари будто обмазали липким дегтем. Где-то вдали слышались голоса. Сначала они были похожи на обычный школьный гул — разговоры в коридоре, шутки, смешки. Но чем внимательнее Варя вслушивалась, тем яснее понимала: смеются не просто так. Смеются над ней. Она обернулась — и действительно: в пламени начали проступать лица. Полупрозрачные, будто нарисованные углём одноклассники. Кто-то показывал на неё пальцем, кто-то заливался смехом. Семён щерился в своей вечной насмешке, Соня отворачивалась, прикрывая рот ладонью, Рома вскидывал брови, как будто собирался кинуть очередную подколку. Даже Дамир — и тот стоял среди них. Только у него лицо было смазанное, будто в дыму, и Варя никак не могла понять, то ли он улыбается, то ли скалится. Огонь рос. Лестницы из языков пламени поднимались ввысь, заворачиваясь в клубы чёрного дыма. Воздуха становилось всё меньше. Варя судорожно втягивала носом — и каждый вдох резал горло так, словно она наглоталась битого стекла. Руки сами прижались к груди. Сердце било так, что отдавалось в висках. Она вцепилась ногтями в ладони, надеясь, что боль пройдет, выдернет её наружу. Но вместо этого почувствовала, как ладони становятся влажными и горячими. Подняла их к глазам — и увидела, что пальцы испачканы в крови. Пламя взревело громче, и лица вокруг заголосили, перекрикивая друг друга. — Никому ты не нужна! — Никто за тебя и пальцем не пошевелит! — Сама виновата! Варя в ужасе закрыла уши ладонями, почти сдавливая голову. И сквозь этот хаос она все равно услышала одно, самое мерзкое — хрипловатый, знакомый голос: — Много на себя берёшь, истеричка… Она обернулась — и рядом, почти вплотную, из огня выступил Дамир. Только не такой, как в школе: глаза его светились красным, губы искривились в зверином оскале. Он шагнул ближе, и Варя ощутила, как огонь перекинулся на её одежду. Пламя побежало вверх, к волосам, к лицу. Она закричала, но голос вышел сдавленным сипением, раздирая горло, как от удушья. Варя распахнула глаза. Комната была тёмной, но жар никуда не делся. Только теперь это был не сон. Она вся горела изнутри. Волосы прилипли к влажному лбу, дыхание было рваным, словно она пробежала километры. Тело казалось чужим — ломким, слабым, тяжёлым, как будто каждая кость налита свинцом. Она попыталась повернуться на бок, но мышцы будто отказались её слушаться. Горло саднило, глаза застилала пелена. — Мам… — сорвалось тихим хрипом. Но в ответ — тишина. Только собственное учащённое дыхание и редкий скрип батареи под окном. И тогда Варя впервые за день позволила себе признаться: ей страшно. По-настоящему страшно. Сначала Лена услышала какие-то тихие звуки. Словно кто-то постанывал сквозь сон. Она проснулась не сразу — долго лежала и откровенно материла соседских собак, думая, что они скулят и скребут заборы. Но звуки повторились уже ближе: слабые, хриплые, будто кто-то боролся за дыхание. — Вов, — она тронула мужа за плечо, — послушай. Тот приподнял голову, сонно потер глаза. Пара секунд — и он тоже услышал. Вова сразу поднялся. — Это из комнаты Варьки. Они вдвоём вышли в коридор. Дверь в её комнату была прикрыта, и стоило Лене толкнуть её, как навстречу пахнуло тяжёлым воздухом — жарким, густым, с запахом пота и чего-то больничного. Варя лежала на кровати, сбившись на край, словно пыталась сбежать от жара, но не могла. Лицо её было красным, влажные волосы прилипли к щекам. Она дышала часто, с хрипом, будто каждый вдох даётся с боем. — Боже, Варя, — Лена тут же бросилась к кровати, осторожно тронула девочку за плечо. — Ты слышишь меня? Варя еле-еле открыла глаза. Зрачки плавали, взгляд был мутный, бессвязный. Она хотела что-то сказать, но губы только дрогнули, и из горла вырвался сип. — Жар у неё, — Вова нащупал лоб ладонью и выругался. — Да тут все сорок, если не больше. Лена металась по комнате, не зная, за что хвататься: то прикрывала Варю одеялом, то тут же откидывала его, то бросалась к тумбочке за водой. — Звони Эмчин, пусть приходит. Вова в коридоре уже набирал номер. Несколько длинных гудков — и тишина. Ещё попытка. И снова никто не ответил. — У них же ребенок маленький, — осенило вдруг Лену. — Должно быть выключают на ночь. Надо идти, Володь… Но мужчины уже и след простыл: он быстро натянул кирзовые сапоги на босые ноги и накинул куртку, не переживая, что замерзнет.

***

Дамир брёл по вечерним улицам, запихнув руки в карманы, и старательно не смотрел на редких прохожих. Голова гудела — не от вины, не от ссоры, а от собственных мыслей, что путались, будто клубок проводов. Он пытался забыть про Молчанову, но получалось с точностью наоборот: каждый шаг отдавался её голосом, каждый фонарь мерцал её глазами. И всё же ноги повели его не домой. Он даже не заметил, как оказался на соседней улице. В крайнем доме жила Настя. Бурят собрался было уходить, но заметил краем глаза заметил ее хорошенький профиль — она, видимо, возвращалась с магазина: в руках была буханка хлеба, а куртка нараспашку. — Пизду простудишь, барыня. Девочка испугалась, едва не выронив ключи в сугроб. Но завидев старшеклассника, улыбнулась, покраснела. — Да я до магазина и обратно, — отмахнулась та, но Дамир, подойдя, все же запахнул ей куртку. Она придержала ее рукой и, тихо поблагодарив, добавила: — ты чего здесь? — Домой иду, на. Насте не обязательно было знать, что парень жил на другой улице. Как и то, что, в прочем, он не собирался с ней видеться. — Слушай, может, зайдёшь ко мне минуты на две? Чаю попьём. Папа в ночную, так что дома его нет, — голосок обрёл какую-то игривость и усыпляющую бдительность сладость. Бяша неопределенно повел плечами, словно ему было безразлично, поэтому прошёл следом за хозяйкой дома. По приходе Настя едва скинула с себя куртку и принялась ставить чайник. Дамир расположился за столом, закинув одну ногу на стул, подтягивая к себе колено. Девочка села рядом, облокотив голову на ладонь и томно посмотрела на гостя. — Что нового? Рассказывай, — она, словно набравшись смелости, накрыла своей ладонью руку Дамира, который пальцами нервно отстукивал ритм по столу. — Ничего, — парень весь подобрался, — дома шпыняют, в школе мозги делают, на. Шабашим с Ромычем иногда. — Наслышана. Настя какое-то время молчала, глядя на него так внимательно, словно пыталась рассмотреть сквозь кожу, что у него там внутри бурлит. Её взгляд был тягучий, ленивый, с оттенком хищной игры. Она чуть прикусила губу, затем медленно подалась ближе. Рука, которая ещё секунду назад лежала поверх его пальцев, неторопливо скользнула выше — к запястью, затем по предплечью, пока не легла на плечо. Лёгкое нажатие — и будто бы уже знак: не отталкивай. — Ты какой-то напряжённый, — протянула она мягко, почти шёпотом, чуть наклоняясь к нему. Дамир сжал губы, но не двинулся. Сердце глухо бухало, пальцы в карманах джинсов сами сжались в кулаки. Настя оказалась уже опасно близко: дыхание щекотало щёку, её волосы коснулись его подбородка. Она не дала ему времени придумать, что сказать. Приблизилась ещё — и он сдался. Их губы сомкнулись. Сначала осторожно, будто проверка, но через мгновение поцелуй стал смелее, требовательнее. Настя подтянулась к нему, обвивая рукой его шею. Она, казалось, знала, чего хочет, потому действовала уверенно, словно боялась, что он оттолкнёт её, если дать ему время на раздумья. Парень позволил себе поддаться этому на пару мгновений — одним движением усадил девушку к себе на колени, не останавливаясь. Ладонь, мозолистая и крепкая, скользнула под девичьи шорты, в тот же миг сжимая худощавые ляжки. Вдруг Дамир вспомнил Варю в её первый учебный день: юбка тогда не скрывала болезненной худобы. Настя — такая же худая, такая же бледная, да что уж там — даже глаза такие же, карие. Но они не светились тем же светом, что у Вари, в них не было этого странного сочетания упрямства и уязвимости. В голове щёлкнуло что-то, сравнимое с разрядом тока или рывком рубильника, на мгновение дезориентировав хулигана. Жаркий пыл, накрывший волной, начал тухнуть, словно угли костра залили водой. Дамир резко отстранился. Настя недоумённо замерла, не убирая рук с его шеи. — Ты чего? — парень смотрел вниз, куда-то в колени Насти. Она пыталась заглянуть ему в глаза. Но он лишь молча помог девушке слезть, усадил на стул и стремительно рванул натягивать куртку. В этот момент рядом задрожала плита — вскипел чайник. Бяша выключил его одним движением и, не оборачиваясь, только и смог выдавить из себя: — Прости, подруга.

***

Тучная женщина едва поспевала за торопящим ее мужчиной. — Владимир, я ж не могу так быстро, — в руках болтался потрепанный саквояж и бился об ноги, тормозя шаг. Вова забрал сумку у женщины, взял ее под локоть, и все говорил, как боится за Варю, что сколько он болела, подобного он не видывал. В доме на конце улице было сложно понять, заходишь ли ты в привычное домашнее тепло или нет: окна, с которых Лена оторвала теплоизоляцию из ваты и газет, были открыты на распашку. Сестра изрядно замерзла, но Варе лучше не становилось: она продолжала гореть и ртом, как рыба, выброшенная на берег, хватать воздух. Целительница приказала закрыть все окна, подводя к тому, что они сами сами слягут с температурой. Женщина была известна тем, что наотрез отказывалась от современной медицины: в их доме вместо аптечки стоял чуть ли не алтарь с травами, камнями, склянками. Даже порезы промывались отварами, а не привычным для всех спиртом. Возможно, поэтому, люди выбирали именно ее — там не пахло больницей, не было страха от уколов и было ясное ощущение домашнего тепла и уюта. Варя была в относительном сознании, однако мало что могла сказать или попросить. — Лена, — сипло позвала Молчанова и сестра сразу встрепенулась, подсев на корточки у изголовья кровати. — Я к маме хочу. Мне очень плохо. Сестра только молча утирала слёзы и себе и Варе и старалась силиться перед ней, чтобы хотя бы так показать, дать надежду, что все будет хорошо: — Конечно, Варюш… Скоро ты поедешь к маме с папой или они к нам приедут. Завтра обязательно им позвоним. — Я к ним поеду, — упрямилась девушка, говоря уже на последнем издыхании. — Не хочу тут быть. Он меня обижает, — голос совсем перешел на шепот, что Лене с Вовой пришлось ближе наклоняться, чтобы расслышать. — Кто — он? — оживился Вова, словно бы это единственное, что его волновало. После шепота, не трудно предположить, что Варя совсем умолкла, провалившись в сон. Компрессы сменялись один за другим, свечи в комнате догорали и оставляли в воздухе лёгкий запах воска. Варя то впадала в бред, то ненадолго затихала. В какой-то момент Эмчин села на край кровати и достала из саквояжа маленький мешочек, затянутый кожаным шнурком. — Это что? — прошептала Лена, которая всё это время тревожно крутилась рядом. — Елена, не мельтешите, — строго отрезала бабушка и сестра покорно отступила назад. Она развязала мешочек, и по комнате разлился терпкий аромат сухих трав: полынь, зверобой, чабрец. Она подожгла щепотку прямо в металлической крышке от банки. Дым поднялся лёгкими змейками и застелил воздух. Варя в этот момент снова застонала и дёрнулась. Эмчин положила ладонь ей на лоб, другой рукой повела дымом над телом, будто смахивая что-то невидимое. — Тепло выйди, холод останься. Чужое уйди, своё останься, — пробормотала она тихо, почти не двигая губами. Лена смотрела с распахнутыми глазами, но молчала. Вова, напротив, лишь вздохнул и отошёл в сторону: он с детства жил в поселке, знал их семью и то, чем они промышляли, потому давно перестал удивляться. Эмчин поднесла ладонь к губам Вари и прошептала: — Вдохни своё, выдохни чужое. И словно от этих слов дыхание девочки стало чуть ровнее, хоть жар всё ещё держался. Потом Эмчин убрала тлеющие травы, снова проверила пульс, приложила холодный компресс. Сухо сказала: — Ночь покажет, станет ли легче. — А если не станет? — Лена хотела было начать возмущаться, но муж лишь мягко взял ее за плечо, как бы жестом говоря: «все будет в порядке» и увел из команты. Эмчин осталась сидеть у кровати до раннего утра, то и дело проверяя температуру. Иногда клевала носом, но каждый раз вскидывалась от малейшего стона. И лишь когда стрелка часов перевалила за пять часов, Варя заметно похолодела, даже укуталась в пуховое одеяло, а бабушка ушла, оставляя после себя тепло и две горящие свечи, не боясь, что может разгореться пожар: она знала, что как только они догорят — Варе станет легче. В ту ночь каждый из них горел по-своему: Варя — в лихорадочном жару, метаясь на подушке под холодным светом луны, а Дамир — в собственном стыде и смутных, не до конца понятных чувствах, что жгли сильнее любой температуры.