VI.

      «Бывает лед сильней огня, зима — порой длиннее лета, бывает ночь длиннее дня и тьма вдвойне сильнее света»

      Утро в школе тянулось ватным, ленивым. Коридоры, казалось, ещё не проснулись — по полу шаркали ноги, кто-то сонно жевал булочку, а окна затянуло изморозью. В классе стоял привычный гул: кто-то дописывал домашку, кто-то спорил о том, какие песни будут на дискотеке. Дамир ввалился в кабинет позже всех, как всегда. Взгляд зацепился за Ромку, что сидел на месте Вари. Бяша прошагал к парте, пожав руку товарищу и коротко кивнул Семёну, что нахохлившись сидел на последней парте. — Ты чё тут? — хулиган кивает в сторону задней парты, дескать, почему не сидишь там? — Захворала твоя соседка. Слегла вчера, горела от температуры. Внутри что-то неприятно кольнуло, будто сердце на секунду перепутало ритм. Он выпрямился, рука со стуком упала на парту. — А ты почем знаешь? — Так все говорят. Вон, Сонька пришла, растрепала. «Захворала». Слово будто застряло в голове и разрослось, распухло до размеров кувалды. Он тут же вспомнил, как она вылетела тогда из кабинета, не остановилась, даже не глянула. Щёки красные, глаза злые, губы дрожат. А он же сидел и делал вид, что ему по барабану. Обычно растянутая в беззубой ухмылке физиономия вдруг стала серьёзной. В груди неприятно сжалось. Кулак сам по себе сжал лист тетради так, что на нём осталась вмятина. «Если я довёл… Вдруг это из-за меня.» Перед глазами встали её руки, тонкие, как у куклы, и эта бледность, что не скрывала ни юбка, ни свитер. Худая, словно одно дуновение и сломается. Он тогда ещё подумал, что ветер её унесёт, а теперь вот — лежит, трясётся в горячке. «Зачем я понты гнул, будто король двора? Она же не Ромка, не Семён, не пацаны. Она ж девчонка…» Дамир шумно втянул воздух, отвёл взгляд в окно, будто там было что-то важное. Но за стеклом только белый снег и дети, что лепили кривую бабу. Он дернул плечом, пытаясь заглушить это липкое чувство вины, но оно не уходило. Вместо этого оседало внутри, вязло, будто болото. — Чё ты взбеленился-то? — шепнул Рома, заметив, как друг злится. — Ничё, на, путём все, — рявкнул Дамир, но голос сорвался, и это выдало его с головой. «Горела от температуры» — повторил он мысленно, и от этих слов стало только тяжелее.

***

Варя проснулась ближе к полудню — в комнате стояла тягучая, липкая тишина. Тело наливалось ватной тяжестью, будто её всю ночь били мешками с песком, а потом бросили сохнуть на сквозняке. Каждый сустав отозвался ноющей болью, голова гудела, и при малейшем движении темнело в глазах, словно кто-то подкручивал регулятор света. Губы пересохли, потрескались так, что даже улыбнуться было больно. Температура вроде бы спадала, но жар ещё гулял по телу волнами, оставляя за собой липкий след пота. Она лежала под одеялом, прижимая подбородок к груди и прислушиваясь к дому. За стенкой хлопотала Лена — звякала посуда, шипел чайник. Казалось, будто рядом крутилась настоящая мама — внимательная и строгая. От этого внутри становилось тепло и тревожно, будто Варя стояла на границе между детским счастьем и взрослой тоской. В груди неприятно скребло. Хотелось плакать и злиться одновременно — от усталости, от одиночества, от того, что всё время приходится быть сильной, когда сил на это нет. Она осторожно спустила ноги на пол, чувствуя, как в мышцах осталась предательская ломота. Сделала пару шагов — и в тот же момент дверь приоткрылась, впуская Вову. Его взгляд был усталым и беспокойным, будто он сам не спал полночи, прислушиваясь к каждому её вздоху. — Варька, ну ты и напугала нас! — выдохнул он, подойдя ближе и приложил ладонь ко лбу. — Ты как себя? — Нормально, Вов, — Варя шмыгнула носом, заправляя прилипшие к вискам волосы. Он задержал руку на её голове чуть дольше, чем нужно, и только потом облегчённо выдохнул. Вова коротко кивнул и, видно, боясь расплескать это чувство облегчения, почти сразу вышел из комнаты. Варя на ватных ногах двинулась следом, будто ей не хотелось оставаться одной. На кухне пахло чем-то тёплым, молочным. Лена стояла у стола, помешивая ложкой что-то в железной миске. Телефонная трубка была зажата между её щекой и плечом, и сестра одновременно успевала и говорить, и что-то резать на разделочной доске. Увидев Варю, Лена первой подняла глаза и, нахмурившись, протянула трубку. — Тебя, — коротко сказала она, но в голосе слышалась мягкость. Варя прижала телефон к уху и почти сразу услышала знакомый, родной голос: — Варюш, как ты там? — мама говорила спешно, но ласково, так, будто выкрала эту минуту у кого-то из взрослых дел. — Нормально, — ответила Варя, но голос предательски дрогнул. Внутри всё сжималось: хотелось закричать, попросить забрать её отсюда домой, но она сдерживалась, лишь натянуто улыбаясь. — Уже лучше. — Леночка сказала, что ты ночью плохо себя чувствовала, — мама, наверное, нахмурилась, Варя прямо слышала, как у неё затрепетала морщинка на лбу. — Береги себя, слышишь? Мы с папой приедем на Новый год. Обещаем. Сердце Вари дёрнулось, как от электрического тока. Она невольно улыбнулась сквозь слёзы. — Правда? — Конечно, — голос мамы сделался бодрым, будто она пыталась убедить не только дочь, но и саму себя. — Как же без нас… Но Варя уловила знакомую нотку сомнения — усталую, натянутую, и от этого её улыбка стала ещё более болезненной. — Мы будем ждать, — прошептала она так тихо, что едва сама себя услышала. Подбородок предательски задрожал. Они ещё немного поговорили о мелочах: мама спросила про погоду, про школу, рассказала, что папа снова задерживается на работе, и даже о том, что в городе уже ставят ёлки. Варя слушала, кивая в пустоту, цепляясь за каждое слово, как за обрывки сна, который никак не хотелось отпускать. Потом послышались короткие гудки — мама отключилась. Варя ещё долго держала трубку у уха, будто надеялась, что голос снова прорвётся сквозь тишину. Потом медленно положила телефон на станцию, прижала ладони к лицу, и только тогда позволила себе выдохнуть. В груди было странно: тело всё ещё ломило, но внутри жила теплая искра. И впервые за долгое время она позволила себе поверить, что родители действительно приедут. Вечером, когда Варя доучивала стихотворение на конкурс, дверь в ее комнту осторожно скрипнула — на пороге показалась Эмчин. Варя села на кровати — бледная, с тяжёлой головой, но уже без жара на щеках. Целительница задержала на ней внимательный взгляд, будто пыталась разглядеть правду за вежливой улыбкой. — Как ты, Варвара? — Все хорошо, уже гораздо лучше. — Я рада, — она поводила ладонью над головой и перед лицом Молчановой, нашептывая ведомые ей одной молитвы. — Варя, я должна спросить: ты не плакала вчера? — Нет… — без раздумий отвечает Варя, пряча глаза и думает о том, что врать ей дается очень тяжело. Она чувствовала, как внутри болезненно кольнуло: ведь сама знала — вчерашняя ночь с её лихорадкой и истерзанными мыслями родилась не только от болезни. Больше всего сил выбила ссора с Дамиром. Как будто горячка поселилась в ней после тех колких слов, от обиды и злости, а не от болезни. От этого становилось стыдно и не по себе — говорить правду бабушке Варя не могла, но и врать тоже было тяжело. Сама мысль, что теперь придётся приходить к ним домой, снова видеть его, сидеть за тем же столом — вызывала неприятную тяжесть, похожую на тошноту. — Старайся меньше нервничать, — мягко сказала Эмчин, погладила Варю по руке и вскоре ушла, оставив за собой шорох шагов и запах холодного воздуха. Дверь захлопнулась, и Варя вдруг ясно поняла: она не хочет больше переступать порог того дома.

***

Класс сейчас напоминал Варе снившийся ей на днях ад. Она вошла неуверенно, стараясь идти прямо, будто ничего не произошло, хотя ноги всё ещё были ватными. Она держала рюкзак прижатым к груди, словно щитом. У её парты сидели двое: Дамир и Рома. Хулиганы что-то перешёптывались и смеялись в полголоса. Но стоило им заметить Варю в дверях, как Ромка, чуть приподняв бровь, понимающе усмехнулся и, не сказав ни слова, хлопнул товарища по плечу, и пересел назад, освобождая место рядом с Дамиром. У Вари сердце подпрыгнуло — будто её вытолкнули на сцену без подготовки. Она молча кивнула в сторону Ромы, но взгляда Дамира избегала. Опустилась на своё место, аккуратно разложила тетради. Дамир будто сжался рядом, пальцы его барабанили по столешнице — быстро, нервно. Он хотел что-то сказать, но ком внутри не давал вымолвить ни слова. Слишком ясно помнил ту ночь. Слишком хорошо понимал, что именно она валялась дома с температурой, пока он… «Тфу, бля, дебил, — с горечью думал Бяша. — Теперь сиди и молчи, как дурак. Она же тебя терпеть не может.» Варя тем временем пыталась сосредоточиться на тетрадях, но буквы сливались в серое пятно. С ним рядом даже воздух какой-то другой — тяжёлый, колючий, — мелькнула мысль. Она чувствовала его молчание так же остро, как чувствовала его взгляд в первый день. Хотела бы исчезнуть, но вместо этого сидела здесь, держала осанку и делала вид, что ей всё равно. Тишина между ними была гулкой, как пустая комната. Вдруг сзади налетела Соня — шумная, радостная, вся в искристом предвкушении праздника. — Варька! — она обняла её за плечи, прижимаясь щекой к щеке. — Ну ты как? Ой, давай отойдем, нужно обсудить дискач! Ты ж идёшь, а? Не дожидаясь ответа, Соня уже тянула её к дверям, и Варя, почти не сопротивляясь, поднялась. Сердце странно радостно ёкнуло от этой спонтанной заботы. Дамир смотрел ей вслед, стиснув зубы. Будто на миг из-под ног выбили табуретку. Она уходила — не от него, а просто «куда-то», но этого хватало, чтобы в груди поднялась злость на самого себя. Он даже не заметил, что Ромка, лениво вытянувшись, наблюдал за ним с ехидным прищуром.

***

День тянулся медленно. Уроки, как назло, были самыми скучными. Точные науки никак не укладывались в голове, а томный голос учителей убаюкивал не хуже колыбельной. Варя дремала почти все утро, а голова то и дело норовилась с грохотом упасть на парту С Дамиром сидеть было невыносимо. Воздух вокруг их парты сгущался, становился непригодным для дыхания. На удивление, парень сегодня был спокоен: не вертелся на стуле, не стучал по парте и не докучал ее. Но от этого напряжение никуда не уходило. Тогда, после уроков, ее претензия не казалась способом заставить его одуматься, а его ответ — отнюдь не то, что хотелось бы услышать в свой адрес. Несмотря на строптивость характера, Варя не терпела, когда на нее долго обижались, но и дожидаться извинений от него — ждать у моря погоды. На всех переменах он уходил куда-то с Ромкой, а Варя, не желая оставаться рядом с Семеном, уходила к Соне, которая все тянула ее походить по школьным коридорам. — Что значит, ты не пойдёшь? — не переставала причитать и удивляться Соня. — Это же дискотека, Варь! — Ну и что? — Молчанова продолжала искренне не понимать радости сего торжества. — Куча людей, музыка орёт, все орут, — Варя брезгливо поморщилась, всем видом показывая своё недоброжелательное отношение к такому «полчищу». — Я лучше дома посижу. — Ага, щас! — Соня затормозила посреди коридора, громко чертыхнувшись и собрав на себе взгляды школьников. — Я Лене скажу, чтоб она тебя домой не пускала, — продолжила она уже тише, надувшись. — Сонь, ну не обижайся, — протянула Варя, беря подругу под руку. Ей правда не хотелось расстраивать одноклассницу, но и жертвовать своим комфортом — тоже. Всё казалось слишком ярким, слишком назойливым, словно прожектор будет направлен только на неё. Мысль о том, что Дамир тоже будет находиться там, накатывала холодными волнами. Мало того, что им приходится делить парту, но видеться еще и во внеурочное время… Варя готова была высидеть сто часов ненавистной алгебры, чем согласилась бы впускать его в поле своего зрения. Но ей не хотелось расстраивать Соню. Та горела идеей дискотеки словно маленькая лампочка в темноте, и Варя не могла просто взять и потушить этот огонь словом «нет». — Ладно, я пойду, — выдохнула она, сдаваясь. Соня разом засияла: улыбка расплылась на лице, и, как маленький ребёнок, она захлопала в ладоши, благодаря Варю и заверяя, что та не пожалеет.

***

Последним уроком был труд. Многие до сих пор не понимали смысла наличия этого предмета в столь взрослом возрасте. Молчанова радовалась лишь тому, что девочки и мальчики разделялись на разные группы, расходясь по этажам. В подвале школы, где располагался спортзал и кабинет труда для мальчиков, всегда стоял гвалт: что-то строгали, пилили, стучали молотками, и казалось, будто в школе поселился целый цех. Сухощавый учитель с седыми висками стоял у верстака и ворчал на тех, кто держал инструменты неправильно. Учителя и сами не считали свой предмет жизненно необходимым, поэтому позволяли старшим школьникам заниматься тем, чем им хотелось, лишь добавляя: «Если прижмёт — и борщ сварите, и табуретку сколотите». Потому Дамир сейчас стоял у тисков, задумчиво вертя в руках кусок сосновой рейки, а Ромка выпросил из кабинета женского труда сломанный утюг и вооружился паяльником. Пятифан коротко глянул на товарища. В последнее время тот был сам не свой: стал непривычно серьёзным, едким (хоть это и проявлялось у хулигана и раньше, но сейчас едкость больше напоминала зловредность). Ромка так же, как и Дамир, упрямо не хотел понимать причины такого настроения, хотя она, причина, всё время мелькала перед глазами. Он привык видеть Бяшу беззаботным раздолбаем, которому и зимой и летом фиолетово. Даже когда в прошлом году перед ними на речке пробежала нетрезвая и абсолютно нагая одиннадцатиклассница, тот лишь отвёл взгляд, коротко бросив: «Позорище». Никогда не зацикливаясь на девушках, Бяша водил дружбу с Ромкой и Семёном, учился, пытался заработать — ему было не до плотских утех. Однако сейчас, глядя на то, как бурят в третий раз не может зафиксировать деревяшку, у Ромки закрались сомнения, что в мыслях друга появилось место для чего-то постороннего. Или кого-то. — Не можешь срать — не мучай жопу, — Рома буквально выдернул брусок и зафиксировал его с первого раза. — Сам-то паяльник держишь как хер, — ощерился Бяша, мастерски прокрутив инструмент между пальцев. — Чё докопался, на? — Ничё, — пожал плечами тот. — Смотрю на тебя и думаю, что в голове у такого фантастического ебаната? — Пошёл на хер! — зло гаркнул Бяша, моментально получив линейкой подзатыльник от стоявшего сзади учителя. — А ну-ка не выражаться! — Тысячу извинений, Антон Палыч. Когда мужчина отошёл, диалог продолжился более спокойным тоном. — В самом деле, — не унимался Пятифан. — Чего ты мечешься, как беременная тёлка? То в одну сторону несёт, то в другую. Бяша хмыкнул, но ответил не сразу. Внутри кольнуло, и он был вынужден признать: Ромка задел то, что Дамир упрямо не хотел вытаскивать наружу. — Определись уже, а то ведёшь себя как мудозвон. — Ой ли? Сам-то давно определённым стал? Напомни, кто там в прошлом году с двумя одновременно шуры-муры крутил? — Это другое, — скривился Пятифан, махнув рукой. — Нихера, — Дамир бросил стружку на пол и вытер ладони о штаны, глядя на друга почти весело. — То же самое, братан. Так что закрой забрало и не умничай. Учитель позвал учеников сдавать работы. Дамир с силой воткнул стамеску в дерево, словно вместе с этим движением пытался прибить свои мысли. Сколько ни прикалывайся с Ромкой — себя не обманешь.

***

В кабинете женского труда было куда тише. Девочки сидели за длинными партами, аккуратно наклонившись над пяльцами и кусками ткани. Кто-то вышивал крестиком цветочки, кто-то аккуратно подшивал край наволочки. Учительница, пожилая женщина с мягкими чертами лица, сидела у стола, склонившись над журналом, и что-то выводила аккуратным почерком. В классе стояла тишина, нарушаемая только тихим перешёптыванием. Смирнова сидела чуть поодаль и всё время косилась на Варю. Та, склонясь над своим кусочком ткани, старательно выводила стежок за стежком, будто весь мир для неё свёлся к этой вышивке. Но взгляд Кати был липкий, цепляющий, и Варя это чувствовала кожей. Когда учительница вышла в соседний кабинет — за каким-то журналом или бумагами, — тишина сразу наполнилась новым шорохом. Катя перегнулась через парту, притворно улыбнувшись. — Ты хочешь что-то сказать? — тихо, но твёрдо спросила Варя. Смирнова прищурилась, её улыбка стала ещё более сладкой, но от этого только противнее. — Ничего, Варюша. Мне просто удивительно, как у некоторых девочек включается этот инстинкт помощи… хромым и убогим, — она сделала паузу, многозначительно покосившись в сторону. — Ну знаешь, таким… без двух зубов, раскосым. А еще худющим и малохольным. Варя почувствовала, как внутри у неё всё обожгло. Она имела в виду ее и Дамира? Щёки налились жаром, пальцы дрогнули, и стежок пошёл криво. Но голос её прозвучал сухо: — Прокашляйся, а то давишься своим ядом. Катя фыркнула, будто отмахнулась, и тут же снова зашепталась с подружками, демонстративно делая вид, что Варю больше не существует. А Варя замерла, глядя на своё кривое шитьё. Почему-то внутри поднялось странное чувство — даже не за себя обидно, а за него. За Дамира. Ничего он не хромой и не убогий. Он резкий, злой порой, но в нём было что-то живое, настоящее, что Катя со своей насмешкой никогда бы не поняла.

***

— Варька, кто это тебя там обижает? — спросил Вова между делом за ужином. Две сестры непонимающе глянули на мужчину. — Ты когда лежала болела, сказала, что не хочешь здесь находиться, потому что тебя кто-то обижает. Варя едва не подавилась. Абсолютно не помня себя в тот злосчастный вечер, она была абсолютно уверена, что просто тихонько лежала. — Никто, — девушка врет, продолжая ковырять остывшие макароны, опуская взгляд. — Бредила, наверное. Температура же была. Лена с Вовой как-то тревожно переглянулись друг с другом, но ничего не ответили.

***

Сегодняшнее утро значительно отличалось от предыдущих. Ночью метель выла так, что стены дрожали, теперь же все казалось замершим: крыши домов припорошило толстыми шапками, дворы и дороги сравнялись с сугробами. Варя мыла посуду после завтрака и грезила лишь о том что на долгожданный новый год приедут родители. Ссор с мамой и папой у неё никогда не бывало. Они были не суровы и не требовательны, но всё равно слишком далеки. Работа вытягивала из них все силы, и Варя с детства привыкла к их отсутствию. Сейчас Лена с Вовой старались компенсировать эту нехватку, но девочка всё равно ощущала внутри зияющую пустоту, как будто в её жизни всегда чего-то не хватало. Она часто чувствовала себя одинокой, даже когда рядом были люди. И потому любое внимание становилось для неё чем-то особенным, почти спасительным. Простая улыбка Сони могла согреть сильнее одеяла, обычное «как ты?» от Лены заставляло сжиматься сердце. Почему-то в голове всплыл образ Дамира, чашка едва не выскользнула из рук. Даже его внимание, каким бы оно ни было, она принимала с жадностью. Насмешливые реплики, ехидные подколы, иногда раздражающие до слёз, — всё это всё равно отличало её от остальных. Она чувствовала, что не прозрачна, не лишняя, что её можно задеть, значит она существует. И в тех редких моментах, когда он вдруг становился заботливым, протягивал руку помощи или защищал, внутри вспыхивало такое тепло, что Варя сама не понимала, чего в ней больше: обиды на его переменчивость или благодарности за эти редкие минуты. С утра Варя заплела косички, чтобы к вечеру волосы стали волнистыми, и больше заняться было нечем. Время близилось к трём часам, когда в дверь постучали. Ещё из окна коридора она заметила запыханную, красную от мороза Соню. — Привет… Как ты прошла по таким сугробам? — Молчанова встретила подругу, забирая у неё пакеты, набитые бог знает чем. — Так с утра почистили почти всё. До школы доберёмся, не переживай. А Варя как раз переживала именно за то, что они туда доберутся.

***

— Соня, зачем мне твоё платье? — не понимала Варя, по очереди прикладывая к себе то одно, то другое. — Потому что твоё чёрное! — твердилa Кудрявцева, будто Варя ничего не соображает. Она развернула подругу за плечи к зеркалу. — Ты и так маленькая и худенькая, а оно тебя сделает ещё меньше. — А это бледное, как поганка. — Это ты бледная, а оно светло-фиолетовое! Сколько бы Варя не сопротивлялась, в итоге согласилась. Соне, конечно, она не призналась, но платье и вправду оказалось красивым. Тонкий шёлк спадал до колен, рукава-фонарики — воздушные, лёгкие — напоминали снежинки, застывшие в воздухе. Бант на груди был похож на подарочную ленту, и Соня даже пошутила, что Варя станет чьим-то новогодним подарком. Решение идти в школу в тёплых вещах, а переодеться уже там даже не обсуждалось: на улице было слишком холодно, чтобы выпендриваться перед кем-то. — Слушай, — Соня аккуратно наносила серые тени, позаимствованные у мамы, — я знаю, тебе нельзя мазать лицо чем попало. Но, может, хоть ресницы накрасишь? Они у тебя длинные, пышные. Неопределённо пожав плечами, Варя забрала из её рук легендарную «ленинградскую тушь». Решив не плевать в неё, как это обычно делала старшая сестра, девочка капнула внутрь пару капель обычной воды. — Ну вот, — заулыбалась Соня, когда Молчанова похлопала отяжелевшими ресницами. — А ты наряжаться не хотела.

***

Школа, готовившая учеников к новогоднему балу, сияла настоящим праздником. Начало было назначено на пять вечера, и потому за окнами уже сгущались сумерки, делая свет гирлянд, блеск мишуры и разноцветных фонариков особенно ярким, почти ослепительным. В каждом кабинете горели лампы, коридорами носились первоклассники в костюмах, рядом с ними хлопотали учителя. Из колонок доносилась музыка, а в спортзале под ярким прожектором возвышалась пушистая ель — её ставили мальчишки из старших классов, а игрушек на ней висело столько, словно их притащила сюда вся деревня. Как и ожидалось, Варя сначала не оценила эту атмосферу. Соня, до точности наоборот, — казалось, она впитывала всё это веселье с лёгкостью: махала знакомым, смеялась, показывала Варе, кто как нарядился. А сама Молчанова чувствовала себя гостьей не с этой планеты. Младшеклассники, после того, как получили сладкие подарки, с торжеством и радостью зажгли ёлку и водили хоровод, разошлись с родителями и классными руководителями по классам, оставив спортивный зал в распоряжение старших классов. Здесь стоял душный полумрак, воздух вибрировал от басов. Варя чувствовала, как у неё подрагивают пальцы, а в груди поднимается тремор, будто тело само не знает, что ему делать — плясать или спасаться бегством. Световые лучи резали глаза, на висках выступал пот, и каждое движение казалось неловким. Рядом Соня, раскрасневшаяся, кружилась в хороводе со старшеклассниками — громко смеялась, кидала шутки и выглядела абсолютно своей в этом шумном океане подростков. На Варю никто не обращал внимания, но ей чудилось, что каждый взгляд обжигает и замечает её неуверенность. Ей хотелось раствориться в музыке, стать такой же лёгкой и звонкой, как Соня. Но тело будто подводило: два шага в сторону — и колени предательски дрожат, сердце выскакивает из груди, голова кружится. В такие моменты желание танцевать сменялось острой потребностью убежать прочь, туда, где тихо и спокойно. И вместе с этим Варя злилась на себя — на то, что не может быть такой, как все. Внутри шёл постоянный спор: остаться, чтобы не подвести Соню и всё-таки почувствовать праздник, или уйти, пока её вид не испортил чужое веселье. У другой стены, в компании девятиклассников, хохотал Ромка. Он с кем-то громко здоровался, ручкался, жестикулировал, будто это его праздник, а все остальные лишь гости. Рядом с ним стоял Дамир, привычно прищурившись и изредка кивая. Они оба выглядели старше, наглее, свободнее. — О, да вы тут весь балаган собрали, — фыркнул Ромка, хлопнув по плечу очередного знакомого. — Не балаган, а тусовка, на, — ухмыльнулся Бяша, проводя взглядом девчонок из девятого класса — Ну куклы прям, ни дать ни взять, — присвистнул Пятифан, облизнув сухие губы. Было в этом жесте что-то похабное, неприличное, что, скорее всего, любая, заметившая это, брезгливо сконфузилась. Любая, кроме Катьки Смирновой. Она стояла у стены с наигранно-томным видом, поправляя блестящую блузку и вытягивая шею так, чтобы мальчишки точно заметили её серьги. — Слышь, Ромео, — пхнул того в бок Дамир. — Друга-то своего в штанах держи, а то распугаешь всех. — Ой, Бяш, отвали на пару минут. Хулиган закатил глаза и лениво побрёл к ряду стульев, откуда открывался хороший обзор на весь спортзал. Там он опустился, закинув ногу на ногу, и словно отошёл в тень, оставив Ромку одного, а точнее — в окружении девятиклассниц. Ромка всегда умел держать внимание на себе: громкий, уверенный, с широкой ухмылкой, он запросто трепался с девчонками, перекидывался шуточками и даже позволял себе слегка касаться их локтей или плеч, будто это было само собой разумеющимся. Девицы слушали его, раскрыв рты, старались хихикнуть в нужный момент, и толпились вокруг, как воробьи возле щедрой ладони с хлебными крошками. Дамир же никогда не пользовался особой популярностью у девчонок. Он словно и не стремился к этому — напротив, редко удостаивал кого-то вниманием. Девчонки быстро переключались на более простых и понятных, вроде Ромы. Но сам Бяша не ощущал обиды — ему хватало другого. В новой компании он всегда находил, чем разрядить атмосферу: вставлял ехидные реплики, пародировал учителей, отпускал колкости. Его смех был резким, цепляющим, но стоило ему ввернуть меткую фразу, как публика взрывалась хохотом. Он словно питался этим моментом — не вниманием девчонок как таковых, а самой реакцией. Ему было важно видеть, что его слушают, что на него оглядываются не из-за «красоты» или каких-то банальных симпатий, а потому что он умел поднять настроение, встряхнуть. И сидя в стороне, облокотившись на спинку стула, он скользил взглядом по залу, отмечая то мелькающий свет гирлянд, то лицо Вари, стоящей рядом с Соней. Они подпевали песню из группы «Комбинация» и, кажется, Молчанова даже расслабилась и немного перестала бояться. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: всё это — девчонки, ржущие над каждой остротой, чужие улыбки, эти бесконечные хороводы — уже не приносило привычного кайфа. Не хотелось больше ни кривляться, ни строить клоуна. Не хотелось подходить ни к одной. Он ловил себя на том, что снова и снова возвращает взгляд именно к ней. Как бы ни делал вид, будто это случайно. Маленькая, бледная, сжимавшая плечи так, словно защищалась от чужих взглядов. В ней было что-то другое — чуждое всей этой шумной толпе. И именно к этому «другому» его тянуло с упрямством. Душевные терзания прервал Ромка, упав рядом так, что соседние стулья тоже покачнулись. У того на щеке был след чьей-то розовой помады. Бяша откровенно заржал, разгоняя серые мысли, которые до этого не давали покоя. — Тебя пометили, на, — продолжалл смеяться бурят, пальцем тыча в щеку в товарища. Лицо Пятифана резко стало серьезным, он огляделся по сторонам, завидев, что у его спутницы и впрямь была помада на губах. Хулиган с остервенением начал тереть щеку, размазывая пигмент еще больше. — Да сходи ты умойся, балбес. В этот же момент музыка резко оборвалась, свет в зале сменился мягким, тёплым — кто-то из учителей включил гирлянды, всё вокруг окрасилось золотым сиянием, а сам спортзал изменился: шумный балаган превратился в чужую, чуждую интимность. Лишних слов не нужно было, всем и так с первых аккордов стало ясно. Чертов медленный танец. — Недолго музыка играла… — Ромка хлопнул Бяшу по плечу, толкая в сторону. На вопрос куда он его пихает, Пятифан цокает языком. — Корове под муда, бля! Иди уже, пока всех нормальных не разобрали. А то до сраки лет будешь целочником ходить. Дамир показывает тому жест «по локоть» и едва не падает со стула. Варя, заслышав музыку, уходить не спешила. Она вслушивалась в мелодию, не в силах вспомнить, где она ее слышала раньше. И лишь когда в голове инсайдом всплыли сцены из спектакля «Юнона и Авось», вдруг заметила, как народ торопливо разбивался на пары. Кто-то, наоборот, заведомо зная, что их не пригласят, усаживался на стулья. Соню приглашал их одноклассник. Начав мяться, она посмотрела на Молчанову, на что та покивала, мол, конечно соглашайся. Сама же Варя, решив не позориться отсутствием партнёра и не ловить на себе насмешливые взгляды, направилась в сторону ряда стульев, чтобы переждать. Дамир двигался вперёд сквозь толпу, будто через густой туман, и он видя её — сидящую на краю праздника, будто этот день вообще не для неё. — Пошли потанцуем, Варёна. Это было не по-джентельменски, это было не галантно. Дамир вообще рядом с этими словами не стоял. Но это было по-свойски, так, как будто они с ней не чужие, а свои люди — и отказать в этом было труднее, чем на «приглашаю вас на танец». Варя нахмурилась, сжала пальцы на коленях. Внутри всё спорило: встать и пойти — значит, показать, что ему всё равно можно делать с тобой, что хочет. А остаться — значит, выставить себя трусихой перед всеми. — Не хочу, — коротко выдохнула она, пытаясь уткнуться взглядом в ёлку. Дамир ухмыльнулся краем губ, но не так, как обычно, — в его усмешке не было издёвки. Он лишь наклонился чуть ближе и сказал уже тише, будто не хотел, чтобы кто-то ещё услышал: — Да ладно, не психуй. Просто… давай выйдем, на. Потанцуем — и всё. Его рука зависла в воздухе, не хватая, не таща, а просто предлагая. И Варя поймала себя на том, что легче вложить туда свою ладонь, чем продолжать упрямо отказываться. Рука парня скользнула по ткани платья, и бережно обвила узкую талию. Смущенная до ужаса девушка не знала куда себя деть. Было до ужаса странно сейчас стоять в такой близости с тем, кто устраивал ей эмоциональные качели, теперь смотрит на ее покрасневшие от стеснения щеки, не отрываясь.

— Заслонивши тебя от простуды

Я подумаю: Боже, Всевышний

Я тебя никогда не забуду

Я тебя никогда не увижу.

Когда женский голос запел, над ухом, совсем тихо и почти неслышно, вторил песне Дамир. Эти слова сейчас почему-то больно легли туда, где таилась ее обида. Хотелось, чтобы строчки стали тем посылом, который она ждала все эти дни. Горло непроизвольно сжалось, глаза застелила пелена.

— Не мигая, слезятся от ветра

Безнадежные карие вишни

Возвращаться плохая примета

Я тебя никогда не увижу.

Строчки ударили по голове неожиданно. Слишком похоже. Варькины глаза ведь и правда как вишни, только не безнадёжные — живые, цепкие, умеющие прожечь насквозь. И всё же от этого сравнения стало тревожно: будто песня знала больше, чем он сам. Внезапно он подумал о том, что если эти её взгляды, ответные смешки, привычные разговоры у парты уже в прошлом? Мысли о том, что он своими же руками оттолкнул её, вдруг стали тяжёлыми, как мокрый снег на плечах. Под тихую, тянущуюся мелодию, один за другим начали раздаваться звуки шмыгающих носов. Сначала Дамир не обратил внимания, но оглянувшись, заметил: девчонки по парам и кучками плакали — кто украдкой, кто откровенно утирая глаза. Песня и вправду была тяжелая, будто с подтекстом прощания: о том, что скоро многие, особенно одиннадцатиклассники, разъедутся, расстанутся и уже никогда не увидятся. Он перевел взгляд на Варю — и внутри что-то сжалось. Она тоже плакала, но по-своему: тихо, без рыданий, лишь позволяя слезам катиться, смывая тушь и оставляя на щеках серые разводы. — Варь, ну чё ты, в самом деле? — за этой сказанной вот так, почти через плевок, фразой, скрывалось искреннее переживание и беспокойство, которое, он надеялся, Варя поймет. — Знаешь, насколько обидно мне было от твоих слов? — выдохнула она, пряча лицо. — Я знаю, что, наверное, заслуживаю этого. Но хватит, пожалуйста, хватит… Дамир оторопел. Он видел её слёзы, слышал ее слова, что набатом били по голове. Оставался только один порыв — прижать её к себе. И он это сделал: крепко, неловко. Чувствовалось его дыхание, тепло тела. Руки на талии обняли её чуть позахапистей, по-хозяйски. — Не заслуживаешь, — послышался мягкий голос почти возле уха. Ему было все равно, что испачкается свитер, что о нем что-то подумают Семён и Ромка, он крепче прижимал Варю к себе, не в силах смотреть на это бездействуя. Хотелось только одного — успокоить, укрыть ее. Впервые Варе хотелось постоять с ним подольше.