VII.

      Последний учебный день никогда не воспринимался всерьез. В этот день даже учителя давали детям возможность тихо посидеть, поговорить, обсудить что-то между собой. Актовый зал гудел, как улья. Рядами сидели школьники, которые только и радовались, что удалось по «уважительной» причине уйти с уроков. Участие принимало немного человек, может, десять. Разумеется, сравнивать первоклассников, у которых выпали несколько молочных зубов, из-за чего они шепелявили, и грамотных выпускников было бы не компетентно. Потому конкурс рассчитывался для болеее старших школьников. Стоя все время за кулисами, Варя не видела того, что происходило в зале. Да ей и не хотелось — страх сковал мышцы, а в животе будто шевелился крошечный ёж, выпуская иголки. Молчанова стоит у самого края сцены, нервно теребит пальцы и ищет взглядом Соню. Белокурая девушка сидит на первом ряду и жестом показывает перестать «насиловать» руки. Рядом сидят Ромка с Дамиром. На удивление, даже такой скучный повод прогулять уроки не стал для них преградой, поэтому сейчас они молча сидели, в ожидании представления. Тишина затягивалась. Варя выглядела расстерянно, словно вовсе не готовилась к конкурсу. В последний раз оглядыввает зал, в попытке зацепиться хоть за что-то. Соня несильно бьет кулачками по коленкам и одними губами произносит: «давай-давай!». Дамир сидел, откинувшись на спинку стула, с привычной ленцой и тем самым видом человека, которому будто бы всё нипочём. Но когда их глаза встретились, он вдруг коротко, едва заметно, подмигнул. Варя хотело было возмутиться его безалаберности, но лишь шумно выдохнула. Словно что-то щёлкнуло — страх отступил на шаг, а сердце, наоборот, ухнуло вниз и разлилось теплом. Щёки мгновенно запылали, но не от стыда — от какого-то тихого, нового, почти праздничного чувства. Микрофон показался ледяным. Голос дрогнул на первом слове, но потом — будто по накатанной. Каждая строчка звучала ровнее, увереннее, а где-то между словами она снова невольно посмотрела в зал. Там Дамир, чуть склонив голову набок, слушал. И больше не было страшно.

«Она молчит. Внезапно, вдруг

упорства ты ее не сломишь.

Вот оттого-то каждый звук

зимою ты так жадно ловишь.»

На этих строках Дамир будто перестал слышать всё остальное. Фоновую музыку, даже шорохи соседей по ряду — всё куда-то исчезло, растаяло, будто снежная пыль на солнце. Осталась только она — Варя, стоящая на сцене, в световом пятне прожектора, хрупкая, но какая-то… собранная. Вся изнутри натянутая, как струна, которую только коснись — зазвучит. Дамир усмехнулся краем губ, даже не заметив этого. Да уж… точно про неё. Даже фамилия смешная, которая вдруг оказалась до неприличия точной. Она и правда Молчанова. Не из тех, кто суетится, оправдывается или вываливает всё подряд. Нет. Молчит, но если уж говорит, то оттуда не выкинешь ни слова. Всё по делу. Каждое слово — будто гвоздь в доску. Он вспомнил, как она плакала у него на груди во время медляка — тихо, без истерики, будто позволила себе сломаться только на минуту, а потом опять собралась, как будто ничего не было. Вспомнил, как упрямо отказывалась от помощи, как сжимала губы, когда ей было больно, как не выдавала, что ей плохо.

«И люди все, и все дома,

где есть тепло покуда,

произнесут: пришла зима!

Но не поймут откуда.»

Было что-то странно личное. Словно это не стихи, а она сама о себе говорит. Он смотрел на неё и думал: кто ты, Варя? Откуда взялась, зачем всё перевернула? Свалившаяся, как снег. Вроде бы обычная девчонка — худющая, с вечным конским хвостом, с этим своим взглядом, где то ли страх, то ли упрямство. А с другой стороны — будто зима в человеческом теле: тихая, прохладная, и при этом какая-то светлая, резкая, как воздух перед метелью. Он вспомнил, как впервые увидел её с Леной — стояла, кутаясь в воротник, тявкала что-то, что поднимало насмех, не опуская взгляда. Тогда он ещё подумал, что странная она. Потом — чересчур важная. А теперь вовсе перестал понимать. Она будто вошла в его жизнь не через дверь, а через заваленное снегом окно. Тихо, но с холодным ветром за спиной. И теперь, когда Дамир слушал эти строчки, он понял — эта девочка стала для него тем самым «откуда». Она принесла с собой ту самую зиму, о которой сейчас читала. А ещё — странное чувство, когда хочется и спрятаться, и остаться под этим снегом, лишь бы не оттаять. Варя закончила читать, а Дамир всё ещё сидел неподвижно. Только взгляд его остался прикован к сцене — к тому месту, где она стояла секунду назад. Он поймал себя на мысли, что впервые в жизни кто-то, казалось бы, тихий и незаметный, смог его задеть — не ударом, не словом, а просто стихами. Варя стояла у стены, обсуждая с Соней, как прошёл конкурс. Мимо, будто случайно, прошёл Дамир, бросив короткое: — Молоток, на. Она не успела ничего ответить, только улыбнулась. — Все понятно, — прошептала Кудрявцева куда-то себе под нос и тоже улыбнулась.

***

Долгожданное тридцать первое декабря выдалось тихим, как будто само время решило притормозить, чтобы дать людям передохнуть перед новым кругом жизни. С утра в доме стояла особенная суета — не громкая, не нервная, а добрая, домашняя, наполненная запахом дефицитных мандаринов, еловой смолы и кипящего на плите компота. На подоконниках лежал снег, пушистый и ровный. За окном мужчины, согнувшись, сгребали сугробы, а по телевизору с самого утра бубнил новогодний выпуск «Поле чудес». Лена с самого утра хлопотала — то доставала из духовки курицу, то проверяла, не убежала ли кастрюля с картошкой. Вова, ворча, возился с гирляндой, вечно путающейся и не желающей загораться. Варя помогала им: нарезала овощи для оливье, потом натирала морковь на шубу, но делала всё рассеянно. Она ждала. Не сказала бы кого именно, хотя ответ был очевиден. Сегодня обещали приехать родители. Обещали. И это слово то согревало, то тревожило, словно от него зависело всё — её настроение, праздник, сама зима. Пока Лена украшала елку в зале, Варя сидела у окна, пальцем рисуя на запотевшем стекле круги. На улице всё было будто в дымке: снежная пелена, сквозь которую смутно виднелись крыши домов и редкие фигуры прохожих, торопящихся с пакетами. Издалека доносился детский смех — кто-то лепил снеговика. Она смотрела на всё это и думала, что вот — у кого-то сейчас семья в сборе. Мама режет салаты, папа наливает компот, младшая сестра хихикает, подбрасывая мишуру. А у неё — тихо. Хорошо, уютно, но как будто чего-то не хватает. Как будто кто-то вырвал кусочек из картины, и теперь весь рисунок неполный. Лена что-то сказала из кухни, но Варя не расслышала. Только когда та позвала громче — отозвалась. — Варя, иди помоги! — Иду! Она поднялась, натянула свитер с оленями, подаренный Леной на прошлый Новый год, и вернулась на кухню. Лена стояла у стола, по локоть в тесте, и командовала как полевой генерал. — Достань селёдку, только не ту, в банке, а в плёнке, да. Вот. А потом баночки поставь под ёлку — красиво будет, у нас там место пустое. Варя улыбнулась: Лена могла часами придумывать, как сделать «ещё чуть-чуть лучше». Ей нравилось это — смотреть, как та живёт, как создаёт уют из ничего. Может, потому что в детстве у них с родителями всё было иначе: быстро, на бегу, впопыхах. Папа всегда где-то на выездах, мама — на совещаниях. Никаких совместных приготовлений, никаких долгих утренних хлопот. Тогда Варя не задумывалась об этом. А сейчас — каждый такой день казался бы роскошью. Лена напевала что-то под нос, подрагивая плечами в такт. — Слушай, — Лена вдруг повернулась к ней, — родители же сегодня? — Да, — тихо ответила Варя, — должны приехать. Лена кивнула и как будто хотела что-то добавить, но не стала. А Варя тем временем почувствовала, как сердце забилось чуть быстрее. Она не видела родителей месяц. За всё это время Варя могла довольствовать лишь редкими звонками. Мама обещала приехать, и девушка верила в это, как дети верят в сказку. Каждый день считала. Осталось лишь дождаться, когда часы перевалят за обед. Она представляла, как войдут — уставшие, но улыбающиеся. Мама обнимет, запахнет «Красной Москвой», от которой Варя обычно чихала, а папа, как обычно, с мороза пахнущий бензином, хлопнет по плечу и скажет: «Привет, доча.» Варя даже приготовила для них подарок — вышитые на уроках труда платки, немного криво, зато сама. Аккуратно сложила его в коробочку, перевязала лентой. Стояла теперь эта коробка под ёлкой, между гирляндой и стеклянными шарами, отражая свет. За окном метель усиливалась, но в доме было тепло. Вова наконец победил гирлянду — разноцветные огоньки ожили и мягко зажглись на ветках. Лена с довольным видом села на диван, утирая лоб: — Ну вот, теперь хоть чуть-чуть на праздник похоже. Варя подошла к окну, выглянула — вдалеке мелькали чьи-то фары, и на секунду ей показалось, что это они. Сердце подскочило, дыхание перехватило. Но машина проехала мимо, скрывшись за поворотом. Она тихо выдохнула. «Ничего… Скоро приедут.» Ближе к вечеру снег повалил гуще. Воздух стал тяжелым, влажным — казалось, сама зима, устав бегать по улицам, теперь решила осесть на земле и никуда не уходить. В доме стоял мягкий полумрак: гирлянды переливались огнями, часы на стене отмеряли последние часы уходящего года. Она давно заметила, что чем дольше чего-то ждёшь, тем сильнее потом ударяет разочарование, если что-то идёт не так. Но сейчас она старалась не думать об этом. Минуты тянулись. На плите что-то булькало, телевизор мерцал огоньками «Голубого огонька», и вдруг — раздался звук, будто кто-то хлопнул дверцей машины. Варя подскочила, не успела даже одеться — только сунула ноги в домашние тапки и почти бегом выскочила в прихожую. На пороге стоял отец. Снежинки прилипли к его шапке, ресницам и усам, борода обледенела от мороза. На плечах — пуховик, весь в снегу, за спиной — сумка. Он улыбнулся — устало, но искренне. — Привет, Варёнок. Она растерялась. В голове сразу мелькнула мысль: «а где мама?» Но язык не повернулся спросить — сначала она просто кинулась к нему, обняла, вдохнула родной запах — мороз, бензин, дорожная пыль и немного табака. — Ну, гляжу, — сказал он, трепнув её по голове, — на поправку идёшь. Уже не такая бледная. И щеки вроде появились. В подтверждение своим словам мужчина зажал щеку дочери между пальцами, слегка потянул на себя. — Папа! — из кухни выглянула Лена, вытирая руки о фартук, и так же, как Варя минутой раньше, обняла отца. — Уж думали, не дождёмся! — Да как же не дождётесь, — усмехнулся он, разуваясь прямо в прихожей. — Поздновато, но приехал. Варя помогла снять пальто, отряхнула снег с рукавов. Андрей Петрович выглядел уставшим: под глазами тени, на щеках щетина, а руки обветрены, будто только вчера чинил мотор где-нибудь на трассе. Но глаза были живыми, добрыми и теплыми, как лампочка на кухне зимой. Вова вышел навстречу, пожимая руку гостю. — Ну, здравствуй, тесть. Добрался-таки. — А то! — хмыкнул весело Андрей Петрович. — Снега, правда, навалило, еле проехал. Думал, придется лопатой махать от трассы до самого крыльца. Они прошли на кухню. На столе уже стояла миска с салатом, кастрюля с чем-то ароматным, свежий хлеб. Варя тихо опустилась на стул, слушая, как взрослые переговариваются. Смех, посуда, запах жареного — всё казалось таким обычным, домашним, что в груди вдруг защемило от нежности. — Ну что, Ленка, — пошутил отец, накладывая себе картофель, — Вова-то тебя кормит вообще? Или ты сама себя голодом моришь? — Да ну тебя, — засмеялась сестра, покраснев. — А то, смотри, худая как жердь стала. Я уж думал, Варюня одна у нас такая тоненькая, а вы обе — на сквозняке сдует! Все засмеялись, даже Варя улыбнулась. Только в горле всё это время стоял тугой, невысказанный ком — вопрос, который она боялась задать. А где мама? Она уже открыла рот, но слова так и не вышли. И тут Лена, словно прочитав сестру, обернулась к отцу и спросила прямо: — А мама-то где, пап? Не приехала? Андрей Петрович помолчал, поставил чашку, провёл ладонью по лицу. — Не смогла, — наконец сказал он. — На работе завал, замены нет. Обещала после праздников выбраться, но… — он развёл руками. — Сами понимаете, как у неё бывает. Тишина на миг повисла над столом. Варя кивнула, будто поняла, но внутри всё дрогнуло. Мама опять не приехала. Снаружи за окном сыпал снег, медленно, лениво, как будто время само замедлилось, чтобы не тревожить этот хрупкий покой. А внутри Варя чувствовала — праздник уже чуть-чуть померк. — Ничего, — она постаралась выдавить улыбку. — Главное, что ты приехал. Отец тепло сжал её плечо. — Молодец, — сказал просто. — Вот вижу — не скучаешь. И лицо здоровое, и глаза живые. Так держать. Он говорил спокойно, но взгляд его иногда задерживался на Варе чуть дольше, чем обычно. Может, замечал усталость или тихую грусть, которую она старательно прятала. Пока Лена накрывала на стол, Вова помогал отцу снять верхнюю одежду. Разговор шел вполголоса, с редкими шутками, но Варя почти не слушала — сидела у окна, рассеянно глядя, как снежинки ударяются о стекло и тают, оставляя мокрые дорожки. «Мама не смогла» Эти слова будто застряли в груди. Не упрек — просто обидно. Всегда «не смогла», «не успела», «позже». За окном уже стемнело окончательно. Снежная мгла за окном будто наклонилась ближе, и свет из окон разливался на улицу мягким золотым пятном. Отец рассказывал истории с работы — смешные, чуть приукрашенные, как всегда. Лена смеялась, Вова поддакивал. Варя улыбалась, но где-то внутри всё равно чувствовала пустоту. Как будто всё вокруг настоящее — но в центре, за праздничным шумом, не хватает одной важной детали. Через время отец сказал, что в обед ему нужно уехать обратно. Варя подняла глаза. — Уже завтра? Он кивнул, избегая её взгляда. — Смена короткая. Завтра надо быть в части. Она кивнула. — Понятно. Никаких сцен, никаких «почему». Только короткое «понятно», за которым скрывалось всё: и усталость, и обида, и принятие. Когда часы пробили полночь, они стояли у окна и смотрели, как над двором вспыхивают соседские фейерверки. Под громкое «ура!» и загремевший на всю гостиную гимн, отец привычно положил руку ей на плечо. — С Новым годом, Варёна. — С Новым годом, — тихо ответила она. Он улыбнулся, чокнулся с ней бокалом сока. — Варька, ты желание-то загадала? — спохватилась старшая сестра, глядя на девушку. — Да, — Молчанова неопределенно поводила плечами. Когда все разошлись по комнатам, Варя долго не могла лечь. В доме стояла уютная тишина — лишь часы на стене мерно тикали, да где-то вдалеке потрескивали поленья в печке. Она сидела на кровати, укутанная в старый, но тёплый плед, и смотрела в окно. За стеклом мягко кружил снег — будто кто-то наверху просеивал муку через сито. Белые хлопья падали густо, медленно, ложились друг на друга, превращая двор в сказку. Где-то среди этой белой тишины Варя заметила тонкую полоску света — звезда, пробившаяся сквозь тучи. Она пронеслась быстро, оставив за собой золотой след. Варя даже не успела осознать, как губы сами прошептали что-то беззвучно, как будто молитву. Она и сама не знала, чего именно просит — только чувствовала, как внутри сжимается сердце, будто тянется за этой звездой. И вдруг в голове, как вспышка, мелькнуло слово. Простое, но живое, будто оно само дышало:

«Жизнь».

Она долго смотрела в ночное небо, пока звезда окончательно не растаяла в темноте. А потом вздохнула, улеглась под одеяло и впервые за долгое время уснула спокойно — с тихой надеждой, что впереди её действительно ждёт что-то живое.

***

После праздников в доме стояла непривычная тишина. Казалось, даже часы тикали как-то ленивее. Воздух пах выдохшимися мандаринами, приторным запахом елки и остатками позавчерашнего веселья. Отец уехал еще вчера, Варя даже не успела толком проститься — только сквозь дремоту услышала его тяжелые шаги, щелчок входной двери, звук заведённого двигателя, и всё стихло. Она лежала, глядя в потолок, и думала, что тишина — вещь коварная. Сначала кажется приятной, а потом вдруг начинаешь в ней тонуть. За окном сыпал мелкий снег. Всё было белое, даже небо. Мир будто перешёл в режим ожидания. После обеда Варя оделась и, завернувшись в длинный шарф, вышла из дома. Дорога к дому Эмчин была почти заметена — тропинка, протоптанная еще до праздников, теперь уходила под снег, и Варя шла, высоко поднимая ноги, чувствуя, как снежинки липнут к ресницам. Воздух был сухой, колючий. Дышать было больно, легкие жгло от январского мороза. Варя не знала, зачем так спешит — Эмчин обещала продолжить лечения после Нового года, но точных чисел не называла. Наверное, просто хотелось вырваться из дома — отогнать тоску, которая всё утро сидела под ребрами, как камень. У крыльца дома целительницы сугробы были вычищены наполовину. Варя постучала, но никто не ответил. Постучала снова — тишина. Только ветер гонял снежную пыль. Она уже собиралась уходить, когда дверь приоткрылась и показался знакомый силуэт. — Привет, Варёна. С Новым Годом, на. — Бяша, в домашнем свитере и растянутых спортивках, в недоумении почесал затылок и сощурился от снега. — Ты чего тут? — С Новым Годом, — улыбнулась девушка. — Я к Эмчин, — в той же манере ответила Варя, стряхивая снег с рукавов. Бяша усмехнулся и вышел на крыльцо, кутаясь в ворот свитера. — Так она ж уехала, на, — сказал он, будто это очевидно. — Ленка тебе не сказала? Варя нахмурилась и покачала головой, прикидывая, что смотрится сейчас очень нелепо. — А когда уехала? — Вчера еще собрались и свалили в город. Девушка стояла, не зная, что ответить. Всё утро она собиралась, шла через весь поселок, а теперь стояла посреди двора, не зная — смеяться или злиться. — Давай, не мёрзни, заходи. — Нет, я… — Варя растерялась. — Я ненадолго выходила. — Да хорош ломаться, на, — ухмыльнулся он и, не дожидаясь её согласия, открыл дверь пошире. Варя нерешительно переступила порог. Внутри пахло жареными гренками и табаком. В прихожей валялись валенки, куртка, чья-то шапка с меховым помпоном. Где-то в глубине комнаты гремело радио. Ромка сидел за столом, что-то мастерил из проволоки. Увидев Варю, удивленно приподнял брови: — О, здорова. С прошлого года не виделись, — подтрунивал Рома. — Ты чего тут? — К Эмчин шла, — тихо ответила Варя. — А её нет. — В таком случае, у нас есть заменитель, — хмыкнул Пятифан, торжественно уводя руки в сторону хозяина дома. — Цыганка Бяша, вторая категория. — Слышь, Петросян. Я тебе сейчас такой «сеанс» устрою, что твои мозги обратно через уши выйдут, — Дамир даже не поднял головы, только фыркнул, гремя уже знакомыми баночками на полках. Ромка заржал, откидываясь на спинку стула: — Вот видишь, Варьк — врач с чувством юмора попался. Больно, зато бесплатно. — Не пизди, на. У меня руки не из жопы растут, в отличие от некоторых. — У тебя-то? — Ромка не переставал глумиться. — Не угробь девку, Колумб медицины. Чего греха таить, перепалка у них вышла действительно смешная. Варя не сдержалась и засмеялась тихо. Ромка, успокоившись, повернулся к радио и прибавил звук — из динамиков зашипела какая-то приятная мелодия. Хулиган хотел было переключить, но Дамир рявкнул на него, усаживаясь напротив Вари. — Не трожь, на. Дай хоть что-то нормальное послушать. Рома нарочито громко цокнул, вернув внимание обратно к своему мастерству.

«Уставшим путником войду в твою я спальню.

Без приглашения, тайком, без лишних слов.»

Дамир между тем зачерпнул из склянки немного густой мази, и в комнате разлился терпкий, чуть мятный запах. Варя машинально вытянула руки — запястья побелели от напряжения. Он не стал поднимать на неё глаза — просто аккуратно взял её кисти в свои ладони, прохладные, чуть шершавые от бинтов и старых порезов. Мазь легла холодным пятном, от которого по коже тут же пошёл озноб. Варя поёжилась. — Не дёргайся, — пробормотал он, еле слышно, почти себе под нос. Движения его были неторопливые, осторожные. Пальцы скользили по коже, втирая мазь круговыми движениями — то мягче, то чуть увереннее. Варя чувствовала, как тепло постепенно растекается по рукам, как будто боль плавится под его прикосновениями. Сердце билось часто, слишком громко для такой тишины. Она осмелилась поднять взгляд, и вдруг заметила, что его губы что-то беззвучно шепчут. Сначала показалось, что он просто подпевает мелодии. Но движения губ не совпадали со словами. Они были короткие, ритмичные, почти как дыхание. Музыка затихла, и Варя наконец услышала. — Туда и поди, — прошептал он, будто отпуская боль, выгоняя её прочь. Сердце у неё ёкнуло. Это были те же слова, что говорила его бабушка. Та же интонация — только мягче, с какой-то осторожной теплотой. Варя смотрела на него и понимала: он повторяет не просто за ней, он верит в то, что делает. Ей не было больно. Совсем. Там, где при Эмчин приходилось стискивать зубы, теперь хотелось просто сидеть спокойно, не шевелясь, лишь чувствовать, как по венам растекается лёгкое тепло, как будто кто-то внутри развязывает узел. Дамир, наоборот, чувствовал, как пальцы чуть дрожат. Не от страха, а от какой-то странной внутренней собранности. Он боялся причинить боль, но ещё больше боялся, что остановится слишком рано. Что сделает не так. Что она снова сожмётся от боли. Поэтому двигался медленно, почти почтительно. Когда он наконец отпустил её руки, Варя не сразу осмелилась опустить взгляд. В глазах стояло тихое изумление, смешанное с благодарностью. — Всё, — хрипло сказал он, вытирая пальцы о бинт. — Почти здорова, — нерешительно усмехается. Она кивнула. Ладони всё ещё горели от его прикосновений. Варя сидела всё ещё на краю стула — руки лежали на коленях, укутанные в тепло после растирания. Казалось, будто комната немного потеплела, хотя на самом деле просто перестало ломить суставы. Несколько минут стояла почти уютная тишина: радио шипело, Ромка гнул проволоку, а Дамир складывал обратно баночки и тюбики в старую жестяную коробку. —Как думаешь… — тихо нарушила молчание Варя, глядя куда-то в пол. — Когда я смогу выздороветь? Она произнесла это без особой надежды, скорее — по привычке, как задают вопрос врачу, чтобы хоть кто-то сказал, что всё будет хорошо. Дамир застыл на месте. Взгляд опустился вниз, губы сжались в тонкую линию. Пару секунд он молчал — слишком долго для простого ответа. Потом шумно выдохнул, будто воздух внезапно стал густым. И в эту паузу вписался Ромка. Без злого умысла, без понимания, просто по своей обычной прямоте. — Волчанка же не лечится? — бросил он, не отрываясь от своей проволоки. Фраза ударила по комнате, как выстрел. Воздух сразу стал плотнее. Варя даже не сразу поняла, что он сказал, будто слова сначала не прошли через сознание. Потом дошло — и она почувствовала, как холодно внутри, будто всё, что согрело её минутой раньше, растворилось. Она подняла глаза. Ромка, уже поняв, что сморозил, судорожно втянул губу между зубами и уткнулся в проволоку, стараясь не смотреть ни на кого. Дамир стоял, опершись ладонями о столешницу. Молчал. Лицо побелело, взгляд был устремлён куда-то в пол, но через мгновение он всё-таки поднял глаза на Варю. В этом взгляде не было ни жалости, ни растерянности — только тяжёлое понимание. — Слушай… — голос его сорвался, стал хриплым. — Оно… ну… бывает по-разному. Не то чтоб совсем лечится, — он замялся, теребя край бинта на запястье, — но можно держать под контролем, на. Ты же уже лечишься, даже видно, что изменения есть. Он не стал смотреть на неё — только говорил, будто сам себя уговаривает. Без привычной уверенности, без нахальства. Слова звучали ровно, спокойно, но Варя понимала: он говорит это, чтобы хоть как-то заполнить тишину. Она не ответила. Только кивнула, не глядя. Слова Ромки продолжали звенеть в голове — короткие, резкие, безжалостные. «Волчанка же не лечится.» Она смотрела на свои руки, блестящие от мази, и не могла понять — то ли ей холодно, то ли просто нечего больше чувствовать. Дамир наблюдал за ней, не решаясь подойти. В груди стоял ком от бессилия. Он хотел что-то сказать. Хоть что-то, что снимет с неё этот пустой, отрешённый взгляд. Но не нашёл ни одного слова, которое не прозвучало бы фальшиво. — Варь, — тихо позвал он. Она подняла глаза — пустые, спокойные. — Всё нормально. — Голос был ровным, чужим. — Я поняла. И это «поняла» прозвучало куда страшнее, чем любое молчание.

***

Варя посидела совсем недолго, даже отказалась от любезно предложенного чая, сославшись на дела по дому, которых, в общем-то не было. Просто хотелось быть дома. Дорога до дома заняла немного больше времени, чем обычно: Варя шла медленно, разглядывая каждую падающую снежинку, каждый морозный узор на окнах домов, каждую заледенешвую зазубринку на деревьях. Наверное, так было легче не думать о своем. У дома Варя столкнулась с Леной — та, как оказалось, вместе с Вовой уехали даже раньше Андрея Петровича. Сестра, увидев её, мгновенно оживилась и заговорила слишком быстро, словно старалась заглушить вину потоком слов: — Господи, Варя, я совсем забыла сказать! Эмчин же уехала… дела какие-то в городе. Я должна была предупредить… — Всё нормально, — тихо ответила Варя, кутаясь в ворот куртки. — Мне помог Дамир. Щёки у неё были красные — не от мороза, а от чего-то внутреннего, скрытого, тёплого. Лена заметила это сразу. Сначала уголки губ её дрогнули, будто хотели сложиться в улыбку — в радость за сестру, что та наконец-то хоть на кого-то реагирует не безразлично. Но выражение лица быстро застыло. Улыбка превратилась в неуверенный изгиб губ, похожее на что-то среднее между сомнением и тревогой. Она не доверяла им. Ни Дамиру, ни его другу. Знала их семьи, знала слишком много. Особенно Пятифановых. Неблагополучная семья, сын растёт как трава у дороги. А где Ромка — там и Бяша, словно прихвостень таскается следом. Впитывает все его выходки, грубость, бесшабашность. И хоть семья Зайнутдиновых в селе считалась приличной, Лена была уверена: добром этот дуэт не кончится. — Варя, послушай, — наконец произнесла она, отвлекаясь от кастрюли, где закипал суп. — Ходишь лечиться к Эмчин — вот и ходи. Не нужно думать, что Дамир тебе поможет так же хорошо. Варя опустила глаза в столешницу, где свет от лампы ложился тусклым пятном. Она давно замечала, как Лена при упоминании Дамира или Ромы чуть морщит нос, будто речь идёт не о людях, а о чём-то грязном. Но для неё он не был опасным. В его руках, сильных и аккуратных, не было зла, наоборот, — тепло, осторожность. — Не думаю, что мне от этого хуже станет, — произнесла Варя неуверенно, теребя ложку. — Они делают всё одинаково. Те же методы. Лена глубоко вздохнула, посмотрела на неё долгим, почти жалостливым взглядом. — Варь, люди умеют скрывать себя. Ты просто многого не знаешь. Варя хмыкнула — это прозвучало как нервный смешок. — Так объясни, я ведь не понимаю, — произнесла она неожиданно твёрдо. Лена на секунду замялась, опустилась на стул напротив. Её пальцы сплелись в замок. — Лет пять назад сюда переехала одна семья… — Варя подумала, что это звучит как начало банальной страшилки, но перебивать сестру не хотелось. — У них был сын, Антон. Твой ровесник, кстати. Он ходил в эту школу, даже в твой класс. А потом… через месяц они исчезли. Просто пропали, как будто и не жили здесь никогда. Лена говорила тише, склоняясь к столу. — Сначала все думали, что просто уехали. А потом поползли слухи. Говорили, что его в школе не взлюбили. Но потом стали шептать, что его запинали. До полусмерти. — Она сглотнула. — И сделали это Ромка, Дамир и ещё пара таких же. С Семёном, помнишь? Варя побледнела. Лена отвела взгляд, словно сама не верила до конца в сказанное, но знала, что именно это живёт в разговорах села уже много лет. — Родители забрали Антона и уехали. С тех пор их никто не видел. Тишина легла тяжёлым, вязким туманом. Ложка в руке Вари дрожала, звякнув о тарелку. Суп, ещё минуту назад пахнувший лавровым листом и теплом, вдруг стал отдавать железом и чем-то горьким. Её передёрнуло. — В общем, ты просто не хочешь, чтобы я с ними пересекалась? — спросила она, стараясь звучать спокойно. — После того случая они, вроде, не лезли ни в какие разборки. Только по мелочи. Но люди-то зря не говорят, Варя. Никогда зря не говорят. Чёрт их знает, что у них в головах творится. С этими словами Лена поднялась, машинально тронула плечо сестры и вышла из кухни. Оставшись одна, Варя глядела на свою тарелку, где остывающий суп казался мутной водой с бурым отливом. В голове не укладывалось. Всё, что она знала о Дамире, казалось несовместимым с теми словами. Запинали до полусмерти. Она сидела неподвижно. Мысли, как тяжёлые снежинки, медленно оседали в сознании. Страх, сомнение, но и что-то другое — интерес. Неужели всё было так? Или всё же — не так, как рассказывают? Варя подняла глаза к окну, за которым мерцал снег, и подумала, что, может, правда — иногда страшные истории не лгут. А может, просто слишком красиво звучат, чтобы в них не верить.

***

У Ромки дома было тепло, почти душно — печь потрескивала, пахло жареными семечками и железом: Дамир что-то паял на табуретке, щурясь в сторону лампы. Пятифан сидел рядом, покачивая ногой и лениво листая потрёпанный журнал с кроссвордами. — Ну чё, на колядки будем что-то мутить? — спросил Ромка, отложив журнал. — Можно, на, — отозвался Дамир. — Кого возьмём? — Да кого, нас да Витька с Вовчиком можно подтянуть. Бяша помолчал, крутанул в пальцах ручку паяльника и будто невзначай произнёс: — Можно Варю позвать. Ромка вскинул брови, ухмыльнулся: — Варю? Серьёзно? — А чё? Не враги ведь уже. — Ну не враги, — протянул Рома с притворным раздумьем. — Но и не друзья. Или ты уже прикипел к ней, а? — Да пошёл ты, — отмахнулся Дамир. — Девчонка нормальная. Чего дома тухнуть будет? Ромка криво усмехнулся, кивнул на друга: — Скажи честно, что у тебя просто вставать на неё стало, вот и всё. Дамир фыркнул, пытаясь скрыть смущение: — Ну ты и еблан, Ромыч. Было бы там на что вставать. Они засмеялись, но как-то натянуто. В воздухе повисло странное чувство, будто кто-то сказал больше, чем стоило. Ромка снова с безразличием принялся разглядывать кипу отцовских кроссвордов, а Дамир уставился в окно — за стеклом густо падал снег, тихий, будто сам мир решил немного замедлиться. Отчасти, друг был прав. Нет, он не самоудовлетворялся каждый день, прокуручивая ее образ в голове, но и сказать, что ему абсолютно безразлично — он тоже не мог. Банально, но Варя была другой. Вспомнить всех девчонок, с кем он знался и общался — те были однотипными: старались привлекать внимание, были до надоедливости шумными. Он любил веселых людей, но не эксцентричных, коими они все были, думая, что поступают «круто». Варя была тихой, даже порой чересчур, но когда проявляла эмоции, становилась живой. Она молчала и, должно быть, этим и притягивала. А когда вдруг улыбалась, казалось, будто кто-то открыл дверь, за которой пряталось солнце. И эта неопределенность выбивала из колеи и заставляла хотеть и разобраться: что у нее на самом деле в голове? Ромка кашлянул, прерывая его мысли: — Ладно, не грузи мозги. Позовём твою суженую-ряженую. — Пошёл ты, — беззлобно повторил Дамир, поднимаясь. Но в груди почему-то стало легче — будто он разрешил себе что-то важное.

***

Каникулы проходили довольно скучно. Чтобы скоротать время, Варя приходила к сестре на работу и помогала. К Дамиру она больше не ходила. Решила, пока не узнает хоть что-то о том инциденте, высовываться не будет, хотя интерес горел до сих пор. К тому же, самочувствие ее значительно улучшилось, потому с надеждой думала, что совсем скоро лечение сократится до пары раз в неделю, а там, может и домой можно будет ехать. Пятого января Молчанова пошла помогать Лене на почту. Та дежурила с самого утра — здание старое, с облупленными стенами и тяжёлым запахом бумаги и морозного воздуха. Варя сидела за столом у окна, ставила штемпели на письма и слушала, как Лена, устало хмыкая, разбирает посылки. Народу было немного: пара бабушек за переводами, мальчишка с открыткой и мужчина в ватнике, что ругался из-за потерявшейся бандероли. Всё как обычно — тихо, однообразно, сонно, особенно после праздников. Дверь скрипнула, впуская с улицы вихрь снега и звон колокольчиков на ручке. Варя даже не сразу подняла голову — думала, кто-то очередной из местных. Но голос, раздавшийся с порога, заставил сердце сбиться с ритма. — О, знакомые лица! — Ромка стоял в дверях, отряхивая снег с шапки. Щёки горели, на куртке — снежная крошка, на губах — привычная ухмылка. — Девчонки, принимаете корреспонденцию или только красоту распространяете? Лена, усмехнувшись, махнула рукой: — Получение — вон там. Второе окно. Пятифан подошёл ближе, сунул какой-то помятый квиток и, пока Лена заполняла бланк, обратился к Варе, что пыталась делать вид, будто занята. — Чего не здороваешься, Варька? Болеешь? — Привет, нет, — тихо, но ровно. — Ну и славно, а то мы вот с Бяшкой как раз думали — брать тебя с собой или не тревожить больную душу. Она непонимающе подняла глаза: — С собой — куда? Ромка наклонился на стойку, заговорщицки понизив голос: — На колядки, куда ж ещё. Тот обалдуй уже маршрут составил — начнём с центра, потом по окраинам. Варя попыталась сдержать улыбку. С одной стороны, это звучало по-детски, почти глупо. С другой — как-то тепло, по-зимнему по-настоящему. — Не знаю… — она отвела взгляд к стопке конвертов. — Посмотрим. — Ну, ты подумай, — Ромка оттолкнулся от стойки. — А то потом жалеть будешь, что нас не видела в костюмах чертей. Он забрал конверт, попрощался с Леной и, уже у двери, обернулся и зачем-то сказал: — Бяша сказал, если не придёшь, то сам к тебе зайдёт. Варя невольно покраснела, хотя сделала вид, что не слышала. Лена, ничего не подозревая, продолжала работать. Варя промолчала. В голове эхом звучали слова Ромы: «Сам за тобой зайдет».

***

Долгожданный вечер тянулся лениво, будто сам мороз, сжав деревню в ледяные кулаки, держал время за горло. Сумерки наступали не спеша — небо было тускло-фиолетовым, плотным, как выцветшее сукно, а в его глубине едва-едва мерцали редкие звёзды. Воздух стал сухим и звенящим, от каждого выдоха поднимался густой пар, зависал на мгновение и рассыпался инеем. Снег под ногами не просто скрипел — он пел. На улице было почти никого, лишь иногда вдали мелькали силуэты ребят с мешками за плечами, да раздавались весёлые возгласы, — уже начинали колядовать. От этого по коже Вари пробежали мурашки: не страх, а предвкушение. Казалось, ночь сама звала её на улицу, манила, обещала какое-то таинство. С самого утра в груди что-то гудело, тревожное, непонятное. Может, просто потому, что сегодня Рождество, а может, потому, что именно сегодня ей особенно хотелось быть не дома. Хотелось вдохнуть этот морозный воздух, услышать звенящий смех и шорох валенок по снегу, идти за чьим-то силуэтом. Варя стояла у окна, наблюдая, как над крышами струится дым, как огни в домах мерцают будто свечи в стеклянных лампадах. У соседей уже хлопали двери, кто-то выкрикивал рождественские приговорки. И ей всё сильнее хотелось туда — в эту живую, звенящую, простуженную ночь. Она обернулась на часы — без двадцати десять. Если бы сейчас отпроситься, натянуть тёплую куртку, надеть варежки и просто выйти — может, успела бы догнать тех, кто уже пошёл? Но в груди тут же кольнуло сомнение. Лена, конечно, не одобрит: поздно, да и нечего девчонке шляться по ночам. Варя вздохнула, уже мысленно начала искать слова для оправдания… И тут раздался стук в дверь. Резкий, настойчивый, будто кто-то пришёл не просто в гости, а за ней. Варя зачем-то поправила волосы и, не посмотрев в глазок, открыла дверь, впуская морозный воздух. С улицы, точно вихрь, залетел не совсем тот, кого Варя ожидала. На пороге стояла раскрасневшаяся Соня, в руках у нее была авоська, а сама она почти сияла от какой-то известной ей одной радости. Щёки у неё пылали, глаза сверкали, дыхание паром вырывалось наружу — живая, шумная, как сама зима. — Варя! — выдохнула она, отряхивая с шапки снег. — Ты не представляешь, меня отпустили! — она почти подпрыгнула, скидывая сапоги. — Впервые в жизни, представляешь? С ночёвкой! Варя моргнула, пытаясь привыкнуть к этому стремительному вторжению. — Куда отпустили? — К тебе, естественно! — Соня расплылась в довольной улыбке и, не дожидаясь приглашения, прошла на кухню, где всё ещё пахло вчерашним борщом. — Мы сегодня будем гадать. Настоящее рождественское гадание. У меня карты с собой, — она продемонстрировала аккуратную колоду, перевязанную ниткой. — Мамка разрешила, сказала, что ночь волшебная, всё как положено. Варя попыталась улыбнуться, но в груди что-то тихо осело. Гадания. Карты. Девичьи тайны. Всё бы ничего, да только она ведь уже почти решилась. Уже чувствовала, как холод бы обжёг щеки, как тихо поскрипывал бы снег под ногами, как из темноты выглянули бы знакомые лица — Ромка, Дамир… Но теперь всё рушилось под натиском Сониного энтузиазма. — Сонь, я… — начала она, собираясь хоть как-то выкрутиться, — я просто думала… — Никаких «думала»! — отрезала Соня, подбоченившись. — Сегодня праздник, гадания, волшебство. Пусть там мальчишки шляются по морозу, а у нас будет своя магия. — Она подмигнула, а потом, заметив Варин взгляд, мягко добавила: — Ну не грусти. Хочешь, я тебе на судьбу погадаю? Варя вздохнула и, наконец, сдалась. Они на цыпочках прошли мимо комнаты Лены и Вовы, прикрыв дверь Вариной спальни. Соня достала из сумки свечи и зажгла. Мягкое пламя качнулось, отражаясь в окне, где плясали силуэты веток. В комнате стало теплее, но по коже всё равно бежали мурашки — то ли от холода, то ли от ожидания. Соня расселась на полу, скрестив ноги, а перед собой разложила старую колоду — карты с потёртыми краями, чуть загнутыми, будто пережившими десятки чужих историй. Пламя свечей трепетало, то вытягиваясь, то гасла почти до синевы. — Ты серьезно в это веришь? — Варя скептически глянула на то, как подруга тасовала карты. Кажется, Соня не поняла вопроса. Или думала, что Варя прикидывается. Однако все же отложила карты, готовясь донести до Молчановой одну простую вещь. — Варь, напомни: зачем ты сюда приехала? — В смысле — зачем? — теперь Варя не понимала Соню, которая глядела изподлобья, ожидая ответа. — Лечиться. — А ты в курсе, у кого ты лечишься? — продолжала наседать Кудрявцева — Сонь, ну, можно ближе к сути? — Варя несколько раздраженно потерла переносицу, всем видом показывая, что терпение кончается. — Ты разве не знала, что Эмчин шаманка? Или ты думала, что это «народная медицина»? — Варя неопределенно поводила плечами, но в целом — она и вправду об этом не задумывалась. — С твоей болезнью… — Соня нахмурилась, аккуртано подбирая слова. — Не помогла бы, в общем народная медицина, — махнула рукой, — а то, что делает эта женщина — настоящая шаманская магия. Варя действительно никогда не думала об этом. Просто приходила — лечиться, терпеть, надеяться. Но теперь всё вставало в странную, пугающую цепочку: Эмчин — шаманка, её руки — проводники силы, а значит, что Дамир тоже. Он ведь лечил точно так же. Даже шептал те же слова. Варя ощутила, как по спине пробежал холодок, и не могла понять — это страх или восхищение. Если он и правда умеет то же, что и бабушка, значит, под его ладонями жила сила — живая, древняя, не человеческая. — Загадай что-нибудь, — шепнула Соня, обратно взяв в руки колоду. — Только не вслух. Варя кивнула. Она не была суеверной, но сейчас, под тихий скрип половиц и редкий хруст снега за окном, ей почему-то захотелось верить. В чудо, в знак, в ответ на свои вопросы. Соня ловко сняла колоду, раскладывая по три карты в ряд. На первой — огонь, фигура, шагающая из пламени. На второй — дорога, уходящая в ночь. На третьей — белая лилия, почти стертая, едва различимая. — Ну ничего себе! — воскликнула Соня. — Смотри, тут кто-то идёт к тебе. А душа-то теплая. — Она на мгновение замолчала, взглянув на Варю с лёгкой улыбкой. — Этот «кто-то» рядом, кстати, — подруга с интересом разглядывала карты, словно впервые их видела. Внезапно она нахмурилась. — Странно, он как будто делает один шаг вперед, три — назад. — Кого-то напоминает… — едва слышно прошептала себе под нос Варя. Соня, не обращая внимания на бубёж подруги, вытянула карту — последнюю, «решающую», как она выразилась. Едва взглянув на изображение, та резко побледнела, а глаза распахнулись так широко, будто увидела что-то невозможное. Варя нахмурилась, прищурилась, пытаясь рассмотреть рисунок на потёртом картоне. На бледном фоне — треснувший лёд, а на нём был старый колодец, тоже весь в трещинах, словно вот-вот развалится под собственным весом. Варя, конечно, не понимала символики, но внутренне сразу ощутила — ничего хорошего в такой картинке быть не может. Что-то ломается, рушится, идёт по швам. — И что это значит? — тихо спросила она, чувствуя, как холодный ком осторожно подкатывает к горлу. Соня замялась. Карты в её руках чуть дрожали, будто и они понимали, что натворили. — Кто-то за тобой идёт, — сказала она наконец, понизив голос. — В затылок дышит. Варя, не геройствуй. Я знаю, как ты любишь показывать свою независимость, но если станет страшно — не бойся просить помощи. Я думаю, она тебе пригодится. В комнате будто стало холоднее. Пламя свечи вытянулось тонкой иглой и затрепетало, а по спине Вари пробежал табун мурашек. Сердце забилось неровно — не от веры в мистику, а от непонятного, липкого чувства, будто кто-то действительно стоит за спиной, чуть поодаль, и просто смотрит. — Сонь, убери их, пожалуйста, — шепнула она, — и свечи затуши. — Ладно, ладно, — быстро согласилась Кудрявцева, сама будто вздрогнув от собственного предсказания. Когда свечи погасли, комната погрузилась в полумрак, и на секунду Варе показалось, что воздух стал плотнее. Чтобы разрядить нарастающее напряжение, Соня бодро предложила: — Пойдём, чай поставим. Сладкого хочешь? Мама пряники передала. Варя кивнула, но тревожное предчувствие всё не уходило. Оно поселилось где-то под кожей, тянуло холодом и непониманием. Она всё думала о той карте с треснувшим льдом, колодцем И не могла отделаться от чувства, что в этой бездне кто-то уже смотрит вверх. На кухне было в разы теплее, чем в комнате. Должно быть, за счет вскипевшего чайника. Непринужденный разговор о предстоящей учебе, простые девичьи сплетни и спокойная атмосфера уводили Варю подальше от того расклада. Время едва перевалило за полночь, когда в дверь негромко постучали. Соня напряглась, замерев с чашкой чая у губ, а Варя, напротив, слабо улыбнувшись, побрела открывать. — Ты ждешь кого-то? — осторожно спросила подруга. — Не то чтобы… — за дверью раздался приглушенный смех. На пороге стояли Рома с Дамиром, припорошенные снегом, с мешком в руках, из которого торчали пряники и мандарины. От них тянуло морозом и чем-то живым, весёлым. — Коляда, коляда, — нараспев протянул Дамир, вытягивая вперёд мешок, — дай, хозяйка, пирога! Пятифан стоял чуть позади и откровенно ржал с выступления друга, то подвывая, то передразнивая его басом. Молчанова шикнула на обоих, чтобы были потише, но и сама не удержалась — уголки губ предательски дрогнули. — Пирога нет, — улыбнулась она, — могу дать пару конфет. Сказав это, Варя скрылась на кухне, где Соня уже стояла в дверях, хлопая глазами и требуя объяснений — кто там, чего хотят, и почему орут под окнами. — Подожди, — коротко бросила Варя, — сейчас приду. Вернувшись, она положила в мешок горсть карамелек, что остались после новогоднего праздника. — Ты чё жадина такая? — протянул Ромка с преувеличенной тоской, заглядывая в мешок. — Как кот наплакал. — Твоей наглой роже и одной хватит, на, — буркнул Дамир, вытянул из мешка мандарин и протянул его Варе. — Не болей. Она растерялась, но поблагодарила, чувствуя, как щеки заливаются жаром. Пятифан, заметив повисшую в воздухе неловкость, тихо присвистнул и, усмехнувшись, бросил: — Пойду покурю. Он отошел, оставив их вдвоём. Тишина, вместо того чтобы помочь, лишь усилила напряжение. — Чего лечиться не приходишь? — первым нарушил молчание Дамир. Он стоял, облокотившись о дверной косяк, руки глубоко в карманах. Голос его был спокойным, но в нём звучала едва уловимая нотка заботы. — Бабка только через четыре дня вернется. Ты бы не затягивала. — Не знаю… — честно ответила Варя, опуская взгляд в пол. Слова дались ей с трудом. Было немного стыдно за то, что избегала его без особой причины. Он ведь действительно помогал Эмчин, не лез с насмешками, даже однажды по-свойски извинился. Почему же рядом с ним всё равно становилось тревожно и неловко? Набравшись храбрости, она тихо спросила: — Ты можешь рассказать мне про Антона? Дамир замер, как будто удар пришёлся неожиданно. Он вскинул на неё взгляд — внимательный, чуть настороженный. Казалось, он пытается понять: зачем ей это знать? С чего вдруг она зацепилась за старую историю, о которой все давно молчат? Варя же просто ждала ответа — спокойно, но с тем упорством, от которого он обычно сдавался. Он коротко мотнул головой, будто решаясь, и тихо произнёс: — Это не короткий разговор, — секунда тишины. Снег также падал крупными хлопьями. — Ты приди завтра. Поговорим, — добавил он уже на выдохе. И ушёл. Дверь тихо щёлкнула, оставив после себя лёгкий запах холода и табака. Варя осталась стоять у порога, сжимая в руках мандарин. Цвет его был ярким, почти нереально оранжевым, как маленькое солнце посреди зимней ночи. Только внутри — вместо света — поселились непонимание, смятение и странное предчувствие, что этот разговор завтра изменит что-то гораздо большее, чем она могла представить. — Ну, и что это было? Только переступив порог кухни, Варя увидела Соню — та стояла у двери, подбоченившись, и, кажется, едва сдерживала поток вопросов. Варя вздохнула, не пытаясь придумывать оправданий: — Они звали меня на колядки. Голос её прозвучал спокойно, но внутри всё было наоборот — ни спокойствия, ни равнодушия. Она вдруг поняла, что больше не хочет ни юлить, ни врать, ни изображать из себя безучастную. Не хочет утаивать то, что всё это время тлело где-то под кожей. Да, ей хотелось проводить с ними больше времени. Нет — не с ними. С ним. Сказать это вслух, даже мысленно, было странно и чуть стыдно. Но правда сама просилась наружу. Она не искала в этом ничего особенного, никакой романтики. Просто хотелось разобраться. Понять, что за странное беспокойство внутри, почему каждое его слово застревает в голове, а каждый взгляд будто оставляет ожог. Дамир с самого начала будто вторгся в её жизнь шумно, резко, без разрешения. Месяц назад она бы дала что угодно, лишь бы не видеть его вовсе. Тогда он раздражал, как заноза, мешал, сбивал дыхание своей самоуверенностью. А теперь всё было несколько иначе. Слова Лены, её предостережения и косые взгляды вдруг потеряли вес. Ей уже не хотелось соглашаться с чужими мнениями, даже если это значило перечить сестре. Она просто знала, что завтра пойдёт к нему. Не из вежливости, не из любопытства, даже не на лечение, а просто потому, что хочет. Хочет услышать его голос, увидеть глаза, понять наконец, что связывает их — случай, судьба или что-то, чему пока нет названия. Она прекрасно понимала, что Соня тоже не обрадуется, а, как и Лена, начнёт уговаривать её не делать глупостей, отговаривать, взывать к здравому смыслу, как будто Варя собиралась шагнуть в пропасть. И, может быть, они обе были по-своему правы. Но ведь никто не знает всей правды, ведь так? Лена сама говорила: «пошел слух…» Значит, никто не видел, никто не знает наверняка. Варя считала, что слухи, как иней: ложатся на всё вокруг, холодят, но стоит солнцу взойти — от них и следа не останется. Варя пыталась найти для себя оправдание, хоть какое-то логическое объяснение всему, что происходило. Может, просто хотелось, чтобы кто-то понял её, не осуждая. Чтобы не смотрели с укором, не тянули обратно в рамки — туда, где «так правильно». Но как объяснить, что сердце живёт по своим законам? Что душа не подчиняется приказам? Как приказать себе остыть, когда от одной только мысли о нём становится жарко, а слова его всё ещё звенят в ушах, будто сказаны секунду назад? Он был слишком близко, чтобы оттолкнуть. И стал слишком тёплым, чтобы охладеть. — Он тебе понравился, да? — после долгого молчания Соня первой разрезала вязкую тишину. Варя сидела, уткнувшись взглядом в пол, будто искала там ответы, и лишь тихо повела плечами. — Не знаю… наверное, — выдохнула она, привычно пожав плечами, будто этим могла спрятать смущение. — Да ладно тебе, — Соня усмехнулась, но без насмешки — мягко, по-доброму. — Я, когда тебя впервые увидела, думала, ты вообще нелюдимая. — Это почему же? — Варя удивлённо подняла глаза. — Да потому что хмурая всегда ходила, не улыбалась, даже когда мы подружились — всё равно молчала, — Соня легонько тронула прядь волос, упавшую Варе на щеку. — А за этот месяц ты изменилась. И я понимаю, почему. Она улыбнулась уголками губ, лукаво, но с теплом. — Думаешь, я не видела, как вы танцевали тогда, в школе? Щёки Вари мгновенно вспыхнули, и она прижала к ним холодные ладони, будто пыталась спрятать огонь под кожей. — Или ты думаешь, я тебя не пойму только потому, что недолюбливаю их компанию? — Соня наклонила голову, всматриваясь в подругу. — Я ведь тоже девочка, Варь. Молчанова неловко усмехнулась, не зная, что сказать. — А тебе кто-то нравится? — спросила она, стараясь перевести разговор. — Да, есть такое, — призналась Соня, чуть потупив глаза, но улыбнувшись — мягко, как будто этот кто-то сейчас мелькнул в её памяти. На кухне повисло молчание, редкое и уютное, прерываемое лишь тиканьем часов да храпом из соседней комнаты. Каждая думала о своём, но обе чувствовали одно и то же: они могут понять друг друга. Варя — тихо, через взгляд и дыхание. Соня — бурно, через слова и эмоции. Но суть была одна. — Нам, наверное, пора спать? — первой заговорила Варя, взглянув на часы. — Пора, — согласилась Соня, но хитро прищурилась. — Только сначала сделаем кое-что. Пойдём, узнаешь. И, не дав Варе опомниться, подхватила её за руку и потащила в спальню, где воздух пах воском, тайной и чем-то, отдалённо похожим на предчувствие.

***

Дамир сидел на кухне, в полумраке, уткнувшись взглядом в старый кухонный стол, где от горячего чайника остались белёсые круги. После колядок дом словно вымер. С Ромка они уже разошлись — напоследок тот крикнул с крыльца, что ещё увидятся завтра, и растворился в темноте. Дамир остался один. Редкое, почти невозможное состояние в их доме — тишина. Ни детского визга, ни громких разговоров мамы и бабушки, ни топота братьев и сестры, вечно таскающих что-то с кухни. Казалось бы, счастье: выигрыш в лотерею для того, кто рос в шуме, где каждый вечер был похож на базар. Но сегодня это не радовало. Тишина давила, словно стены дома вдруг сдвинулись ближе, и воздух стал тяжелее. Он поймал себя на том, что сидит, не притрагиваясь к кружке, просто слушая, как потрескивает в печи полено и где-то за окном завывает ветер. Ему отчего-то не хотелось быть одному. В другое время он бы, не задумываясь, натянул куртку и пошёл к Ромке — тот бы встретил, налил чаю, выругался для приличия, и всё встало бы на свои места. Но сейчас не хотелось никого дёргать, даже его. Рома и так слишком часто вытаскивал его из всяких передряг, а он устал быть тем, кого нужно «поддерживать». Мысли плавно свернули туда, куда он боялся их пускать. К Варе. Он сам себе не признавался в этом, но сегодня впервые сказал мысленно вслух: — Блять, Ромыч был прав. Странно, тихо, как-то не по нему. Без той обычной тяги, что вспыхивает и сгорает быстро, как спичка. Нет, здесь всё было иначе. Варя будто не давала ему покоя — не навязчиво, не в открытую, а где-то изнутри. Её лицо, её голос, редкие, но такие настоящие улыбки. Он вспомнил, как она стояла в дверях — щёки красные от мороза, глаза чуть испуганные, но всё же смотрящие прямо. Не пряча взгляда, не играя, не ломаясь. Прямо. И это «спасибо» — простое, как воздух, но почему-то застрявшее у него в голове. Она спрашивала сегодня про Антона. Он вновь помрачнел, словно впервые услышал этот вопрос, сжал ладонями кружку, чувствуя, как горячее стекло прожигает кожу. Ему не хотелось, чтобы она лезла туда, куда не стоит. Но он понимал, Варя не из любопытства спросила. В её глазах было что-то другое. Не то жалость, не то чистое любопытство. Он не понимал, чего в нём больше — раздражения или растерянности. Ему не нужна была жалость. Никогда. Сколько себя помнил, то терпеть не мог, когда на него смотрят снисходительно, будто на кого-то поломанного. Но и отрицать, что в этом её мягком взгляде было нечто притягательное, не получалось. Варя была не из его круга, не из его жизни. Слишком светлая, слишком чужая. И, может, именно поэтому хотелось подойти ближе — не из желания, а из какой-то непонятной, почти детской потребности убедиться, что такие, как она, реальны. Он боялся спутать это чувство — жалость с симпатией, интерес с чем-то большим. Но что-то внутри, упрямое и тихое, шептало, что не в жалости дело. Дамир вздохнул, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Он сам себе не признавался, но ждал. Впервые ждал завтрашний день.

***

Утро выдалось мутным, будто само не проснулось. Варя встала чуть раньше Сони. Голова была тяжёлая, мысли спутанные. Всё вспоминалось — и стук в дверь, и приглушённый смех, и взгляд Дамира, в котором будто что-то оставили невысказанным. На прикроватном столике стояли свечи, наполовину догоревшие. Карты, с которыми накануне возилась Соня, лежали в беспорядке, а рядом были свернутые нетронутые бумажки. Соня проснулась пятью минутами позже и сонно зевнула: — Доброе утро, — Варя ответила тем же. — Совсем забыла про бумажки, — резко подскочив, Соня вытянула из-под подушки смятую бумагу, на которой просвечивались едва различимые буквы. — Ну, чего ты ждешь-то? Тяни тоже! Варе казалось, что такое гадание — пустяк, детская забава. Но почему-то пальцы дрожали, когда она потянулась к бумажкам. Варя вытянула одну. Развернула медленно, чтобы не порвать. Почерк был явно Сони, потому что Варя помнила, что не решилась писать его имя. «Дамир». Она непроизвольно затаила дыхание. Кудрявцева хитро прищурилась, усмехнувшись: — Что там? — Это ты написала? — тихо ответила Варя и развернула бумажку к подруге. — Да ладно? — удивилась та, словно не она писала вчера это имя, явно ехидно улыбаясь. — Ну значит точно судьба. А от судьбы… — Не уйдешь, да… — Варя отвернулась к окну. На кухне вовсю шуршала Лена — гремела посудой, наводила порядок, тихо напевая себе под нос. Сегодня была суббота, и впервые за долгое время в доме стояла редкая тишина: ни ей, ни Вове на работу идти не нужно. Следом за Варей, зевая и кутаясь в халат, хвостиком плелась Соня, неловко поздоровавшись с хозяйкой. — Привет, Сонечка. Ты когда успела прийти-то? — удивилась Лена. — Часам к десяти, — ответила та, виновато улыбаясь. — Девочки, ну вы хоть по ночам не шляйтесь, — мягко пожурила Лена. — Не маленькие уже, должны понимать, что десять часов — это поздно. Соня стыдливо кивнула, соглашаясь, и с благодарностью приняла чай, который Лена поставила перед ней. Завтрак проходил в приятном молчании. Радиоприёмник бормотал что-то на заднем плане, а за окном разворачивалась настоящая зимняя сказка: всё вокруг было укрыто толстым, мягким снегом, который переливался на солнце. Дорога уходила вдаль, а по её сторонам стояли деревянные дома — будто из старых рождественских открыток. Залюбовавшись видом, Варя не сразу заметила, что Соня и Лена о чём-то шепчутся. Только когда подруга окликнула её, она оторвалась от окна. — Что? — переспросила Варя, не сразу соображая. — Гулять пойдём? — повторила Соня, — погода-то хорошая. Молчанова колебалась. Утренние прогулки были не её стихией, но Лена как раз попросила забрать у бабушки Сони какую-то вещь, так что деваться было некуда. Собравшись и потеплее укутавшись, они вышли. Морозный воздух тут же хлестнул по щекам, заставив Варю поёжиться. Девочки шагали по сугробам, под руки, лениво болтая — о школе, о праздниках, о том, что зима в этом году какая-то особенно долгая. Через некоторое время вдали показались две фигуры. Сначала просто тени на белом фоне, потом становились всё отчётливей. Варя прищурилась и сразу узнала: Семён и Катя. Бабурин шёл грузно, ссутулившись, тяжело вздыхая на каждом шаге; Смирнова — наоборот, легко, будто скользила по утоптанному снегу, чему-то улыбаясь. «Что они делают вместе?» — мелькнуло в голове у Вари. Она не видела еще ни разу, чтобы эти двое как-то контактировали или переплетались интересами. — Надо же, какие люди, — начал было Семён с привычной насмешкой, но Катя незаметно ткнула его локтем. Он тут же осёкся. — Ой, девочки, доброго утра, — пропела Смирнова, одарив их своей фирменной улыбкой. — Как каникулы? — Хорошо. И более ничего не ответили, продолжая с интересом разглядывать этот необычный альянс. — Варенька, — продолжила Катя, обводя взглядом Молчанову, — я смотрю, твой «лекарь» старается на славу. Щёчки-то розовые стали. Тон был вкрадчивым, но под ним слышалась ядовитая усмешка. Варя смутилась, не найдя, что ответить. Зато Соня не стала тянуть: схватила подругу за руку и резко потянула вперёд. — Не твоё дело, — бросила она через плечо, и снег тихо заскрипел под их быстрыми шагами. Некоторое время они шли молча. Только когда впереди показался знакомый дом с резными ставнями, Соня быстро зашла в дом, попросив подругу подождать. — Вот, передай это Лене, — протянула Варе сверток, перевязанный бичевкой. — Передам, — кивнула Варя. Они распрощались и Варя побрела обратно, но не домой. Мороз стал мягче, дорога — тише. А внутри нарастало странное чувство ожидания: впереди её ждал разговор, который она, честно признаться ждала. Его дом оказался совсем рядом. Варя едва чувствовала пальцы, они дрожали от холода. Раньше она бы списала тремор на волнение, но сейчас, почему-то спокойная, она просто подняла руку и негромко постучала. Открыли не сразу — через пару минут. На пороге появился заспанный Дамир: волосы смешно торчали в разные стороны, а на щеке отпечатались складки от одеяла. — Извини, разбудила? — неуверенно спросила Варя. — Фигня, не парься, — зевнул он, пригладив волосы. Он поставил чайник на плиту и исчез в соседней комнате. Варя осталась одна и впервые смогла толком рассмотреть обстановку. С первого взгляда казалось, будто здесь живёт настоящая колдунья: травяные пучки под потолком, странные амулеты из веток и камешков, запах сушёных трав и дыма. Но, приглядевшись, Варя заметила простые, почти домашние мелочи: магниты на холодильнике, старую семейную фотографию в рамке, картину с озером на стене. Всё выглядело по-домашнему тепло. Она усмехнулась. Забавно, как легко обмануться в первом впечатлении. Дамир вернулся — волосы приглажены влажной ладонью, а взамен старой майки на нём были тёплые треники и знакомый свитер, который он почти не снимал. Тишина повисла между ними, плотная, чуть неловкая. Варя не знала, куда деть руки, и рассматривала кружку, которую он поставил перед ней. Дамир заметил её беглый взгляд и тяжело вздохнул. — Почему тебя вдруг стало интересно знать про Тоху? — спросил он спокойно, усаживаясь напротив. — Не знаю, — Варя повела плечами. — Наверное, чтобы убедиться, что это неправда. Слова прозвучали честно, без защиты. И самой себе она призналась: да, ей хотелось, чтобы слухи оказались всего лишь слухами. — И что тебе сказали? — голос Дамира стал тише. — Что вы с Ромой и Семёном избили его до полусмерти. Он не сразу ответил. Пальцы на его кружке дрогнули, взгляд потяжелел. От этой паузы Варю передёрнуло. Она уже почти пожалела, что спросила. — Правда, на, — наконец сказал он, будто через силу. Варя распахнула глаза, но он добавил: — Но не вся. Он сделал глоток чая, сжал пальцы в замок. — Тоху не взлюбили за его… смазливость. Он паинька был, всё по правилам. Мы его прессовали, но не били. Один раз в лесу тормознули, хотели, чтобы за слова ответил. А он смелый оказался, хоть и очкарик. Постоял за себя. Мы такое уважаем, на. Он усмехнулся, без радости. — Бабурин у него тогда линзы сорвал. Ну… мы и запинали его. — Антона? — переспросила Варя, не понимая. — Семёна, — бросил Дамир. — Тот потом ходил всем пиздел, будто мы на сторону Тохи встали, хотя мы с ним и не якшались особо. Решил показать, кто здесь главный. Выследил Тоху в лесу, сзади напал. Запинал, как собаку. Он замолчал. В комнате пахло травами и жженным сахаром. — Вас выходит, рядом даже не было? — тихо спросила Варя. Дамир кивнул. — Тогда почему говорят, что вы были с ним? Почему никто не сказал правду? Он хмыкнул и отвёл взгляд к окну. — Говорят, что кур доят, — усмехнулся он, но в улыбке чувствовалась усталость. — Говорили, чёж не говорить-то, если мы ни при чём были? Думаешь, здесь почему пиздят много? Потому что места мало, а развлечений хочется. Вот и тешатся. Он поставил кружку на стол и посмотрел на Варю: внимательно, будто впервые. Она тоже молчала — не знала, что сказать. Слов было слишком много, а нужных — ни одного. — Прости, — наконец выдохнула она. — Я просто… хотела понять. — Да всё норм, — пожал он плечами. — Не ты одна сомневаешься. Варя опустила взгляд, а он, желая сменить тему, спросил: — Ты откуда приехала-то? Новосибирск, поди? — Почти. Бердск, там недалеко от Новосибирска. — Здорово, на. Напряжение растворилось, уступив место простому, почти уютному разговору. Дамир рассказывал, как помогал бабушке на приёмах, как Ромка однажды перепутал сушёные травы с сеном и устроил «ароматерапию» на весь дом. Варя слушала внимательно, с лёгкой, почти детской улыбкой. Истории были забавные и живые, пахли чем-то домашним. Она же поняла, что в её жизни таких не было — не спокойной, не размеренной, а просто скучной. В её рассказах не нашлось бы ничего, что вызвало бы такой смех. — Вот фамилия у тебя точно говорящая, — усмехнулся он, кивая. — Чего молчишь-то? Иль стесняешься? — Не стесняюсь, — Варя покраснела, чуть отвернувшись. — Просто рассказывать нечего. — Ну как нечего? — удивился Дамир. — Не бзди, щас вытащим из тебя что-нибудь, на. Он прищурился, будто обдумывая вопрос. На деле ему было любопытно всё: чем она жила, о чём мечтала, что любила. Но он будто боялся задеть что-то личное, неосторожно влезть туда, где может быть больно. — М-м, когда у тебя день рождения? — Двадцатого мая. А у тебя? — Тоже двадцатого, только сентября, — усмехнулся он. — Слушай, совпадение. Кстати, — вспомнил вдруг, — чего не пошла с нами колядовать? Мы, вон, мешок целый заработали — и тебе бы отстегнули. — Заработали? — Варя усмехнулась, — песнями и стихами? Он кивнул, не видя в этом ничего странного. — Да у меня Сонька ночевала, — ответила она. — Некрасиво было бы бросить. — Ну да, верняк, — кивнул он, будто соглашаясь не столько с её словами, сколько с самим фактом её доброты. На секунду повисла тишина — мягкая, почти уютная. Из кухни тянуло теплом и запахом трав. Варя уставилась в кружку, наблюдая, как поднимается пар, а где-то в груди шевельнулось что-то тихое и непонятное. — А вообще, — нарушил он паузу, — хотела бы? — Чего? — Пойти с нами. Варя задумалась. Обычно она избегала таких «весёлых» затей — не её это было. Но почему-то сейчас всё казалось иначе. Может, из-за его взгляда, в котором мелькала лёгкая насмешка и что-то ещё, потаённое. — Наверное хотела бы, — честно ответила она, чувствуя, как щеки снова заливает жар. Дамир улыбнулся — не широко, а как-то по-доброму. — Хочешь, кассету глянем? — вдруг предложил он, будто стараясь не расплескать это мгновение. — У меня там «Брат» записан, не видела? — Не видела, — Варя уже открыла рот, чтобы согласиться, но в этот момент входная дверь скрипнула. На кухню шумно ввалился Ромка. — Здоров, братан… Ой, — увидев Варю, Пятифан перестал снимать с себя вещи, поджал губы и суетливо заозирался. — Ну, я, в принципе, могу и позже зайти… Варя неловко улыбнулась, поднялась, оправляя свитер. — Я всё равно собиралась домой, — успокоила она хулигана, натягивая валенки. Дамир смотрел как-то раздосадованно, но понимание, что у них только все начало налаживаться — приводило нервы в порядок. Она поблагодарила за чай и попращалась, не забыв прихватить сверток для Лены. Парни молча махнули ей рукой. Закрыв дверь на щеколду, Дамир шумно выдохнул, опираясь лбом о стену. — Точно чай пили? — с издевкой спросил Рома. — Ой, Ромыч, сходи нахер. Обломщик хуев. Ромкин откровенный ржач стоял на кухне еще долго.

***

Они не виделись всю неделю. Как-то не вязалось — то ли время разошлось, то ли сами они стали слишком осторожны. Эмчин вернулась пару дней назад, и теперь Варя снова ходила к ней, только попадала всегда так, что Дамира дома не было. Соня, как обычно, забегала к ним почти каждый день, и всё будто вернулось на круги своя. Почти. Это «почти» ощущалось во всём: в том, как Варя утром подолгу стояла у окна, глядя на заснеженную дорогу, в том, как она ловила себя на мысли, что ждёт кого-то, хотя и не знала — кого именно. Она пыталась убедить себя, что ничего не изменилось, что встреча у Дамира была просто разговором. Но, как ни странно, именно с тех пор ей стало спокойнее. Теперь она знала правду — или, по крайней мере, ту её часть, которую он ей рассказал. И от этого действительно было легче. Мир перестал быть чёрно-белым: люди, о которых она слышала только дурное, вдруг оказались не чудовищами, а просто живыми. Иногда ошибающимися, иногда грубыми, но не злыми по сути. Лена, кажется, тоже почувствовала перемены в младшей сестре, хотя и не могла их объяснить. Её настороженность усилилась. Она всё чаще говорила: — Варя, только смотри у меня. С кем попало не водись. И Варя кивала, не спорила, хотя внутри усмехалась. Она чувствовала себя настоящим конспиратором, которому поручили хранить государственную тайну. Только эта тайна была не про политику и шпионаж — она была глубже, личнее, теплее, и не предназначалась для чужих умов. Тринадцатого января, в последний день каникул, Варя возвращалась из магазина. Ей нужно было где-то записывать лекции по физкультуре. Усталое и бледное солнце уже катилось к горизонту, окрашивая снег в нежные розовые и золотистые тона. Не сказать, что Варя не была рада школе — за месяц она уже попривыкла, однако по-прежнему было несколько непривычно. Но с нетерпением она в школу не рвалась. Все-таки к хорошему быстро привыкаешь. На удивление, на улице ходило немало народу и, кажется, Варя начала узнавать окружающих ее соседей: мимо прошла их учительница по химии, а следом, практически наступая ей на пятки, — медсестра их пункта неотложной помощи. Продавщица, которая хотела закрыть магазин прямо перед носом Молчановой, сейчас прошагала мимо, завернув на соседнюю улицу. Теперь Варя шла по дороге абсолютно одна. «Не одна», — промелькнуло в голове, когда уже почти дома две рослые, даже здоровые, фигуры. Чем ближе подходила, тем явственнее вырисовывались силуэты: один высокий, плечистый, в темной куртке, другой пониже — в модной шапке-ушанке и с дешёвой сигаретой в пальцах. Сердце неприятно ёкнуло. Варя машинально замедлила шаг. Рядом с ним она видела второго — парень постарше, кажется, из одиннадцатого класса, лицо наглое, ухмылка прилипчивая. И первым заговорил именно он. — Не видел тебя тут раньше, красавица, — растянул он слова, бросив короткий взгляд на её фигуру. — Давай экскурсию тебе проведу, покажу, где у нас тут настоящие достопримечательности. Он говорил с ленивой наглостью, прищуриваясь и медленно выпуская дым в сторону. Варя ощутила, как по спине пробежал холодок. Отступила на шаг, сжимая тетрадь сильнее. — Вряд ли я тебе понравлюсь, — тихо, но твёрдо ответила она. Незнакомец хмыкнул, явно получая удовольствие от её реакции. — Ну, ты смелая. А может, не ломайся, а? Я парень хороший. — Оставь, — перебил Семён, и в его голосе прозвучало что-то хищное, насмешливое. — Не твоя клиентка. Тень от него легла на Варю, и вдруг воздух вокруг будто сгустился. Вся веселость мгновенно исчезла, уступив место чему-то вязкому и опасному. Он шагнул ближе, и теперь между ними было не больше метра. — Чё это ты зачастила к Бяшке ходить? — протянул он, скривив губы в знакомой ухмылке. — Я не к нему хожу, — спокойно, но сухо ответила Варя. — А к его бабушке. Лечиться, если ты не знал. Молчание повисло тяжелым комком. Где-то вдалеке гавкнула собака, ветер тронул еловые ветви, и снег посыпался мелкими хлопьями. Варя уже собиралась обойти его, но Семён ухмыльнулся и окликнул: — Слышь, куда уходишь, когда с тобой разговаривают? — Мне не о чем с тобой разговаривать, — безразлично бросила она через плечо. — Как думаешь, — продолжил он, не слушая, — что будет, если твоя горячо любимая сестра узнает о твоих похождениях? — Каких ещё похождениях? — настороженно спросила Варя, чувствуя, как неприятно холодеют пальцы. — По кругу, — он сделал шаг вперёд, и в его глазах мелькнул злорадный блеск. Варя зависла. Она не могла точно сказать, что значило это выражение, но сомневалась, что из уст Бабурина могла литься что-то окромя плохого и противного. — По какому ещё кругу? — раздражённо спросила она. Семён хмыкнул. — Не прикидывайся. Все уже поняли, что больная ты только для виду, а на самом деле активничаешь похлеще всего колхоза. То тебя видели у дома Сорокина на той неделе. А когда «болела» — гуляла на проспекте Победы, заходила к сыну нашего физрука. Он говорил это с показным равнодушием, но в голосе чувствовалась та самая отравленная радость, когда человек наслаждается тем, как рушит чужую репутацию. — Ты больной, — выдохнула Варя, чувствуя, как всё внутри сжимается. — Я даже не знаю, кто это. — Да ладно? — он насмешливо приподнял бровь. — А знаешь, что за молчание платить надо, Варенька? Он специально растянул её имя, и от этого оно прозвучало грязно, липко. Варя невольно скривилась, отступая назад. — Вот ещё, размечтался, — бросила она, собрав остатки храбрости. И, резко развернувшись, зашагала прочь. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы немели, дыхание сбивалось. Она боялась обернуться, но всё же сделала это через несколько десятков шагов — Семён и его приятель стояли на месте, что-то обсуждая, и, кажется, смеялись. Снег под ногами скрипел так громко, что заглушал даже собственные мысли. «Не поверит никто…» — билась мысль в голове, как испуганная птица. Лена не поверит. Соня — тоже. Они же знают, какой Семён хитрый, умеет запудрить голову, перевернуть всё вверх дном. Но если он и правда что-то придумает? Если начнёт распространять слухи? Варя зажмурилась, ускоряя шаг. Казалось, что холод теперь пробирает не снаружи, а изнутри. Дом уже виднелся впереди, но спокойствия не приносил.