Глава 2

Такси тронулось, оставляя её фигуру на тротуаре — всё меньше, всё дальше в зеркале заднего вида. Я намеренно не смотрел в ту сторону, куда она пошла. Вместо этого разглядывал свои руки: тепло её ладони исчезало с каждой секундой. И чем быстрее оно уходило, тем сильнее казалось, будто это вовсе не её тепло покидает мою кожу, а моё собственное сердце медленно остывает, превращаясь в сухую корку. Не зря. Это слово застряло где-то в груди, болезненно ласковое и упрямое. Не зря пять дней назад, забыв про гордость и возраст, я рванул за уходящим в Хогвартс поездом. Не зря терпел эти дурацкие разговоры с Долгопупсом, его нотации и намеки. И уж точно не зря чуть не свернул шею, когда «Нимбус» почти врезался в последний вагон экспресса сегодня. Потому что когда дверь купе распахнулась, Гермиона встретила меня не с удивлением, не с испугом, а с вызовом на дрогнувшем подбородке. И я понял: она ждала. Ждала меня. Закрыв глаза, я снова ощущал её: легкий вес у меня на груди, изгиб плеча под рукой. Всё обрело смысл. Всё замкнулось. Как её дыхание выровнялось, когда она уснула, а я не смел пошевелиться, боясь разбудить. Как будто последний недостающий элемент мозаики, который я бессознательно искал долгие годы, наконец встал на своё место. Будь мы моложе… Наверное, эти восемь часов выглядели бы иначе. В двадцать мы рвались бы к финалу — к поцелуям, к страсти, к обладанию, торопливые и неистовые. Но возраст научил ценить иные, тихие сокровища: тепло её спины под ладонью, ритм сердца сквозь ткань рубашки, этот упрямый завиток волос, который всё время выбивался из-за уха. Такси подъезжало к точке назнчения, и невысказанный вопрос «Что дальше?» пульсировал в воздухе всё настойчивее. Я видел, как плечи Гермионы напряглись, когда кэб свернул на её улицу. Наверное, она считала повороты. Я оттягивал момент расставания, как преступник — приговор, пока не прозвучало тихое: «Рон вернулся». И она ушла. Не оглянулась. Не могла или не захотела — не имело значения. Она ушла к нему. К мужу. К сыну. К огням в окнах, к ужину на столе, к своей правильно выстроенной жизни, где для меня не было ни места, ни права на существование. А я остался в такси, которое все еще пахло её духами и моим одиночеством. Смотрел, как её силуэт растворяется в дождевой пелене, унося с собой тот единственный кусок мозаики, что только-только встал на своё место и на миг сделал картину мира цельной. Какого чёрта я вообще решил… Мысль оборвалась. Но тут же нахлынуло другое — жгучее и ясное: потому что там, в экспрессе, она ждала меня. Значит, где-то в глубине, под слоями долга и ответственности, она тоже хотела этого. Хотела нас. Я открыл глаза. Водитель барабанил пальцами по рулю, нервно поглядывая в зеркало. Запотевшее стекло превращало Лондон в акварельный кошмар — серый, равнодушный, неумолимый в своём безразличии к моей душевной катастрофе. — Куда дальше, сэр? — спросил таксист, и голос его прозвучал как удар гонга, возвращающий в реальность. Я посмотрел на свои ладони — на них не осталось ничего, кроме призрачного ощущения её тепла и собственной беспомощности. — Просто езжайте прямо. Покажу, где поворачивать. Такси тронулось вперёд, подчиняясь потоку машин, которые везли людей по их важным и не очень делам. Я откинулся на сиденье, всё ещё чувствуя запах её волос. «Это не конец», — сказал я про себя. Не может быть.