Глава 3

Шаги по мокрому тротуару отдавались в висках глухим эхом. Я шла, не чувствуя под собой ног, сжимая сумку так, будто она была единственным якорем в этом внезапно перевернувшемся мире. Где-то там, за спиной, черный кэб увозил с собой половину моего сердца. Это была не метафора, а физическая боль — ощущение пустоты, холода, потери. Краем глаза я увидела, как огни такси растворились в потоке машин, и что-то в груди сжалось так сильно, что я едва не остановилась, чтобы перевести дух. Но тут входная дверь распахнулась, и на пороге возникли они — два таких родных силуэта на фоне теплого света прихожей. — Мама! Хьюго, вытянувшийся за эти полгода так, что сердце снова ёкнуло — на этот раз от материнской нежности и легкой паники перед быстротечностью времени. И Рон… загорелый, улыбающийся своей широкой, простодушной улыбкой, от которой когда-то становилось так тепло на душе. Их радость была шумной, искренней, настоящей. Они обнимали меня, засыпали вопросами, тащили в дом, показывая какие-то сувениры из Румынии. Я улыбалась. Кивала. Гладила волосы Хьюго, щупала сильную руку Рона. — …а потом этот дракончик, представляешь, такой мелкий, а рычит уже как настоящий! — взахлеб рассказывал Хьюго. — Да уж, Чарли чуть не поседел, — смеясь, добавил Рон. — Гермиона, ты только посмотри на эти снимки! И я смотрела на их счастливые лица на колдографиях, а сама — чувствовала на губах призрачный вкус его поцелуя. Видела солнечные пейзажи Румынии, а перед глазами стояло другое — стук колес поезда и его взгляд в полумраке купе. Я была дома. Меня любили. Ждали. Впереди были два месяца каникул, завтраки всей семьей, прогулки и планы. А я слушала их веселые голоса сквозь гул в собственной голове, через боль разрыва, и думала лишь об одном: о том, как тихо захлопнулась дверь такси, увозящего Драко и ту часть меня, которая навсегда теперь останется с ним. Хьюго сиял, как тысяча свечей на рождественской ёлке. Его детский восторг был таким искренним, таким заразительным, что на мгновение сквозь ледяную пелену внутри пробился лучик настоящей нежности. — Видишь, папа, я же говорил: мама будет в восторге от нашего приезда! — он толкнул Рона локтем, сияя от гордости за их «гениальный» план. Я заставила губы растянуться в ещё более широкой улыбке, надеясь, что она выглядит естественно. Что в моих глазах они не увидят хаоса, царившего в душе. — Всё в порядке, дорогая? — Рон обнял меня за плечи, и его прикосновение, обычно такое родное и утешительное, сегодня казалось чужим. — Выглядишь немного… растерянной. Голос его был полон добродушного беспокойства. Он был так доволен собой, своим сюрпризом, и ему даже в голову не могло прийти, что причина моей растерянности — не их внезапное появление. — Да, конечно, всё прекрасно, — мой голос прозвучал немного приглушенно, но достаточно убедительно. Я потянулась к своей сумке, чтобы избежать его взгляда. — Просто… неожиданно. Приятно, но неожиданно. Я ведь собиралась провести вечер за работой. Рон рассмеялся, его грудь вибрировала у моего плеча. — Вот и отлично, что мы тебя спасли! Скучать без нас не пришлось. — Нет, — прошептала я. — Не пришлось. Кажется, он удовлетворился ответом и отпустил меня, чтобы показать какую-то замысловатую резьбу по дереву, привезенную от Чарли. А я осталась стоять посреди этой веселой суеты. Гостиная напоминала поле после нашествия лесных кабанов. Вещи были разбросаны с тем особым мужским безразличием к порядку, которое всегда одновременно раздражало и умиляло. Гора грязной одежды пахла дорожной пылью, драконьими загонами и потом. Какая-то сломанная радио-штуковина уже валялась на столе рядом с кучкой болтиков и шурупов. Ох уж эти мужчины и их вечная страсть тащить в дом хлам, который «ещё пригодится». И словно по щелчку, во мне включился автопилот, который годами оттачивался в бесконечной череде бытовых дел. Руки сами потянулись к груде белья. Я сортировала его механически: это — в стирку с усиленным заклинанием, это — починить, а это — вообще выбросить, не жалея. Погрузилась в эти нехитрые, почти медитативные действия, не замечая привычные звуки: шуршание ткани, шелест бумаги, стук посуды, которую Рон неизбежно поставил в раковину, а не в посудомойку. Я мыла, чистила, готовила, накрывала стол. Казалось бы, такие обыденные дела из репертуара любой женщины. Они всегда приносили мне странное успокоение, чувство контроля над маленьким уголком своего мира. Но сегодня ритуал не работал, потому что самая большая неразбериха была не в гостиной, а у меня внутри. И никаким заклинанием её не прибрать. После обеда, вкус которого я даже не почувствовала, и до самой ночи мы разбирали вещи. Это нехитрое занятие растянулось на часы, потому что на дне чемодана Хьюго ждал целый клад — стопка рисунков драконов и тщательные заметки об их повадках, которые он вёл все эти месяцы. С сияющим в глазах энтузиазмом сын делился со мной каждым наблюдением, перышком и чешуйкой, старательно прорисованными на пергаменте. И я благословляла каждую секунду этого погружения в его мир, потому что единственное, что было невыносимее, чем притворяться, что все в порядке, — это встречаться взглядом с Роном. Горькая, едкая волна вины подступала к горлу каждый раз, когда его рука касалась моей. В животе неприятно пекло и подташнивало, будто я проглотила раскалённый уголь обмана.

***

Когда последняя коробка была распакована, а сумки сложены в чулан, дом заполнила неловкая тишина, которую не могли вытеснить даже привычные звуки ночного Лондона за окном. Наступило время, которого я бессознательно боялась все эти часы. — Ты первая в ванную? — спросил Рон устало. Он потянулся, и его позвонки хрустнули. Я резко развернулась к столешнице, сделав вид, что вытираю невидимую пыль. — Иди первый, мне еще нужно убраться на кухне, — мой голос прозвучал чуть выше обычного. Спиной я чувствовала его недоуменный взгляд. Он знает. Боже, он ведь чувствует, что что-то не так. — Ладно, я быстро, — после небольшой паузы он сдался, и его шаги затихли за дверью ванной. Я замерла, слушая, как включается вода. Это мой муж. Мой Рон. Мы не виделись полгода. Он скучал, он ждал… — я пыталась вбить себе в голову эти простые истины. Но они отскакивали от какого-то внутреннего барьера, разбиваясь в прах. От одной только мысли, что вот сейчас он выйдет и нам придется лечь в одну постель, по телу пробежала волна физического протеста. Желудок сжался в болезненный узел. Он захочет прикоснуться ко мне. А я… я буду лежать и чувствовать себя предательницей. Его прикосновения будут жечь, как раскаленное железо, потому что на моей коже до сих пор живут воспоминания о других руках. Это чувство было абсолютно чудовищным, несправедливым и абсурдным. Рон не заслужил этого. Ничего не подозревающий, доверчивый, свой Рон. Но оно было здесь — глухое, животное, неконтролируемое. Каждым сантиметром кожи, каждым нервным окончанием я ощущала панический, первобытный ужас от необходимости разделить с ним постель. Не отвращение к нему. Нет. Отвращение к себе в этой роли лгуньи, притворщицы — женщины, которая позволяет одному мужчине касаться ее, в то время как все ее мысли принадлежат другому. Я сжала край раковины до боли в пальцах. В горле стоял ком. Внутри меня шла гражданская война, и проигрывали в ней все. Я ненавидела себя за эту слабость, за эту неверность, которая началась не с поцелуя, а с этих вот предательских мыслей. Я злилась на себя до слез, до тошноты, до желания кричать. Но вода в ванной уже стихла, и времени на истерику не было. Оставалось только одно — смириться и ложиться в постель. В нашу с Роном постель, где будет он, я и самая большая ложь между нами. Я застыла, прислушиваясь к тишине за дверью, к каждому шороху, к скрипу кровати в спальне. Сердце колотилось где-то в горле, тяжело и часто, как у загнанного зверя. Когда до меня донеслось ровное, чуть храпящее дыхание Рона, я наконец выдохнула и проскользнула в ванную. Прислонилась к двери спиной, словно забаррикадировав себя от всего мира. От него. От самой себя. Потом включила воду — почти обжигающе горячую, до красноты, до пара, застилающего зеркало. Я влезла под напор и зажмурилась, позволив струям бить по лицу, смывая несуществующую грязь. А потом схватила мочалку и с ожесточением повела ею по коже. Смой. Смой всё. Грубая поверхность раздирала плечи, шею, руки — те места, где пальцы Драко оставили невидимые, пылающие следы. Я терла до боли, почти до ссадин, пытаясь стереть тепло ладоней, запах и саму память о прикосновениях Драко. Всё это должно было уйти. Должно было. Но чем яростнее я терла, тем отчётливее всплывали воспоминания. Каждый нерв, каждая клетка, преданные и обманутые, кричали о нём. Я чувствовала себя грязной от собственного предательства, от этой лжи, въевшейся под кожу. В конце концов я выключила воду и стояла, дрожа, в клубах пара. Кожа горела огнём, но внутри оставалась неуютная пустота. Я не смотрела в зеркало, боясь увидеть там свои глаза, полные вины и отчаяния. В спальне было тихо. Рон спал, разметавшись. Его рыжие волосы ярким пятном выделялись на подушке. Я задержала дыхание и краем, как вор, скользнула под одеяло, стараясь не шелохнуться. Он повернулся во сне, пробормотал что-то неразборчивое. Я застыла, сжавшись в комок, ожидая… чего? Но его дыхание снова стало ровным и глубоким. Он просто спал. Вторая волна облегчения, горькая и стыдная, накатила на меня. Пронесло. Этой ночью пронесло. Я лежала неподвижно, слушая, как его сердце бьется ровно и глухо где-то совсем рядом, а моё колотится бешеным, неправильным ритмом. В темноте, под аккомпанемент его храпа, я наконец позволила себе выдохнуть. Одна ночь отсрочки. Одна ночь передышки в этой войне с самой собой.