Глава 4

Когда я открыл дверь, Миппи появился на пороге мгновенно, его большие глаза расширились от тревоги. Он не спросил ни о чём. Не проронил ни слова приветствия, просто молча забрал из бессильно повисшей руки «Нимбус» — тот самый, что всего несколько часов назад был залогом исполнения моей безумной мечты. Морщинистые пальцы эльфа бережно сжали древко, а во взгляде читалось такое понимание, от которого стало ещё горше. Он всё видел. Я прошёл в свою комнату почти на ощупь. Высокие потолки, темные портреты, мягкий звук деревянных полов — всё плыло, как в дурном сне. Войдя в спальню, я не стал зажигать свет. Провалился на кровать, лицом в подушки, и замер. Кровь стучала в ушах навязчивым, монотонным гулом, словно пытаясь заглушить тишину, что воцарилась внутри. Но в груди было глухо и пусто, как будто сердце, которое всего час назад отчаянно колотилось, заставляя меня буквально лететь к своей мечте, просто… Замолкло. Окаменело. Оно не болело — просто стихло, оставив после себя беззвучную пустоту. Всего восемь часов назад я был счастлив. По-настоящему. Так, наверное, как никогда в жизни. Я зажмурился, но под веками снова вспыхнуло лицо Гермионы — не то, что было в такси, испуганное и отстраненное, а то, что я видел в поезде: озаренное искренним счастьем, которое было предназначено мне. А сейчас я оказался на обратной, тёмной стороне, в полной оглушающей апатии и ледяной неопределённости. В голове, как заевшая проклятая пластинка, вращались одни и те же мысли, разрывая сознание на части: «Она приняла меня. Но она не свободна». «Её кольцо. Её семья. Её долг. Всё то, что я видел в её глазах, когда она произнесла: "Рон вернулся". «Я потянулся к ней всем сердцем, но я и сам не свободен — на мне узы, пусть и давно остывшие, но скреплённые клятвами, обязательствами, общественным ожиданием. Имя, которое всегда будет тянуть нас обоих на дно». «Что я могу ей предложить? Новую ложь? Тайные встречи в магловских отелях под чужими именами? Вечное существование в тени, в страхе быть узнанными? Целую жизнь, построенную на обмане и предательстве тех, кто много лет был нам дорог?» Я лежал неподвижно, прислушиваясь к тикающим где-то в доме часам, отмеряющим секунды моей новой, опустошенной реальности. Что было в этом пространстве? Да, в сущности, все то же, что и пять дней назад. Мысли, измученные бесконечным прокручиванием одного и того же момента у её дома, наконец, нашли другое русло — такое же безрадостное, но куда более привычное. Астория. Её имя всплыло в сознании не болью, а странным онемением, как после сильного удара. Она уже пять лет как перебралась во Францию, наведываясь домой несколько раз в год и с головой уйдя в свой косметический бизнес. Её детище. Её выбор. Её законный повод не возвращаться в Британию. В этот проклятый дом. Мы виделись в последний раз на Рождество. Первое Рождество без матери. Нарциссы не стало осенью, и её отсутствие ощущалось острее запаха хвои и имбирного печенья. Астория прилетела, безупречная, как глянцевый журнал, в платье, стоившем больше, чем годовой доход магловской семьи. Скорпиус приехал из Хогвартса, повзрослевший и немного отстранённый. Мы пытались разыграть спектакль под названием «Семейный праздник» — ужин, вымученные улыбки, дорогие подарки, которые никого не радовали. Получилось жалко. Астория сбежала на третий день, сославшись на «чрезвычайную занятость» и «горящие контракты». Её поцелуй в щёку на прощание был сухим и быстрым. Скорпиус, не дождавшись официального конца каникул, умчался обратно в школу — тренироваться перед Кубком по квиддичу. Они уехали, а я остался. Остался один в этих бесконечных, гулких комнатах, которые всегда были слишком велики для нас, а теперь и вовсе казались гигантским, изысканно обставленным склепом. Этот дом… он был не крепостью. Не убежищем. Он был самым дорогим в Англии саркофагом. Ирония судьбы: Драко Малфой, который когда-то дрожал при мысли потерять всё — статус, состояние, имя — теперь обладал всем этим в избытке. И был абсолютно, до мозга костей одинок в этих стенах. И именно в эту выхолощенную, идеальную пустоту я вернулся сегодня. После восьми часов, когда я снова дышал. После неё. После того, как снова почувствовал себя живым. И теперь осознание этой утраты обжигало сильнее любой мысли о будущем. Потому что не был будущего, только безупречно обустроенное, безнадёжное настоящее. Настоящее, в котором я был окончательно и бесповоротно одинок.