Глава 5

Утро пришло резко и безжалостно, ворвавшись в спальню полосами холодного лондонского света. Я притворилась спящей, чувствуя, как Рон осторожно выбирается из постели, стараясь не разбудить меня. Слушала, как он будит Хьюго, их приглушенные голоса, смех, доносящийся из кухни, звон посуды — звуки нормальной жизни, которой для меня больше не существовало. Дверь в спальню скрипнула. — Мам? — тихий голос Хьюго прозвучал совсем рядом. — Мы с папой приготовили завтрак. Я приподнялась на локте, делая вид, что только проснулась, и постаралась изобразить самую теплую улыбку. — Это так мило с вашей стороны, солнышко. Спасибо. На кухне пахло дымом и пережаренным маслом. Рон стоял у плиты в переднике с рюшами — подарок Молли на мой прошлый день рождения — и энергично помешивал яичницу, которая уже явно перешагнула грань между «хрустящей» и «подгоревшей». От одного вида этой еды мой желудок болезненно сжался. — Сюрприз! — радостно объявил Рон, сгребая яичницу на тарелки. — Пока у нас каникулы, а ты вкалываешь в Министерстве, мы берем все хозяйство на себя. Готовить, убираться и все такое… Чтобы тебе было полегче. Я заставила себя улыбнуться, подойти и поцеловать его в щеку. — Это прекрасно, Рон. Спасибо. Правда. Я села за стол, стараясь не смотреть на тарелку, и поддержала утренний разговор — о планах на день, о поездке к Молли, о том, как Хьюго наконец-то доверили шефство над молодым драконом. Я кивала, улыбалась, поддакивала. Мои реакции были идеально выверенными, голос — ровным и теплым. За долгие годы в Министерстве я научилась виртуозно контролировать каждую мышцу на лице, каждую интонацию. В какой-то момент Рон пристально посмотрел на меня, его брови слегка нахмурились. — Ты как… вообще? В порядке? — спросил он, отодвигая свою тарелку. — Вроде мы вернулись, а ты какая-то… далекая. Мое сердце на мгновение замерло, но голос не дрогнул ни на йоту. — Все прекрасно, — я сделала еще один глоток слишком крепкого чая. — Просто никак не могу привыкнуть, что вы дома. Я же готовилась к вашему приезду только в следующую субботу. Он пожал плечами, и его лицо снова прояснилось. — А, понятно. Ну, привыкнешь! — он легко отмахнулся от этого. К счастью, Рон никогда не был самым проницательным человеком на земле. Его простота, которая иногда раздражала, сейчас была моим спасением. Внутри же я вся замерла от напряжения. Каждое произнесенное слово, каждая фальшивая улыбка отзывалась в душе эхом вины. Я сидела за столом с самыми близкими людьми, а чувствовала себя так, будто между нами выросла толстая прозрачная стена. Они были по ту сторону — в свете, тепле и нормальности. А я — по эту, в тихом, липком ужасе собственного предательства. После завтрака Рон и Хьюго начали собираться к Молли. — Мама ждёт не дождётся, — сказал Рон, закидывая на плечо рюкзак. — Ты же знаешь, она в том возрасте, когда не стоит откладывать встречу даже ради сюрприза. Его взгляд скользнул по мне с лёгкой озабоченностью, которую я тут же постаралась развеять очередной улыбкой. — Конечно, я все понимаю. Передавайте Молли привет от меня. — И Джеймс уже, наверное, вернулся с дежурства, — вставил Хьюго, прыгая на месте от нетерпения. — В прошлый раз он обещал рассказать про свою стажировку в аврорате у дяди Гарри и показать какое-нибудь крутое защитное заклинание! Я хмыкнула и потрепала сына по волосам. — Ты точно не хочешь с нами? — во взгляде Рона все еще читалось лёгкое сомнение, словно он сам не понимал, что его беспокоит. — Не могу, — голос мой звучал удивительно ровно, учитывая обстоятельства. — Мне нужно дооформить новую инициативу для комитета. Я и так из-за поездки в Хогвартс выпала из графика на пять дней. Рон кивнул, легко приняв объяснение — работа всегда была моим неоспоримым алиби. Он обнял меня на прощание. Хьюго бросился на шею, и на мгновение я прижалась к его щеке, чувствуя, как что-то в груди сжимается от невыносимой нежности. — До вечера, мам! — До вечера, солнышко. Они отступили на несколько шагов, и раздался знакомый звук аппарации. Воздух хлопнул, и тишина обступила меня внезапно, раздавливая своим весом. Я стояла посреди кухни, где ещё пахло едой и их присутствием. И тогда ноги сами подкосились. Я рухнула на холодный кафель, на то место, где только что стояла, притворяясь, что всё в порядке. И всё рухнуло вместе со мной. Слёзы хлынули внезапно и яростно, беззвучные, удушающие рыдания вырывались из горла. Я вжалась лицом в колени, стараясь заглушить звук, чтобы даже стены не услышали моего голоса. Пальцы впились в волосы, сжимая их до боли. Чувство вины накатило тяжёлой, чёрной волной, смывая всё на своём пути. Вины за каждый взгляд, посланный мне Драко в стенах Хогвартса. За каждый смех, каждую улыбку. За те поцелуи… которые ощущались вовсе не как преступление, а как… возвращение домой. И в этом был весь ужас. Еще вчера утром мне казалось, что я наконец-то нашла дорогу к себе — ту, которую потеряла где-то между войной, работой, ролью жены, матери и чиновницы. Ту, где я была просто Гермионой. И Драко стал тем, кто указал мне этот путь. А теперь… Теперь у меня выбили почву из-под ног. Я осталась в подвешенном состоянии между долгом и желанием, между настоящим и будущим, которое вдруг распалось на два невозможных пути. И не было ни одной опоры, за которую можно было бы ухватиться. Ни одной верной мысли в голове, кроме этой: я только что обрела и одновременно потеряла себя. Я плакала не только о Роне. Я плакала о себе — о той, которая всегда контролировала всё, всегда поступала правильно и теперь была разбита вдребезги собственными чувствами. Когда слёзы иссякли, на их место пришла изматывающая усталость. Я лежала на холодном полу, глядя в потолок, чувствуя себя вывернутой наизнанку. Но долго лежать было нельзя. Жизнь, какой бы сложной она ни была, диктовала свои правила. Я заставила себя подняться, умыла ледяной водой распухшее, покрасневшее лицо и направилась на кухню. Сварила кофе и выпила его, не понимая вкуса. Потом рука сама потянулась к пергаменту и перу. Я должна была написать Невиллу. Извиниться. Объяснить свой побег. Сохранить хоть какое-то подобие приличия. «Дорогой Невилл, прошу прощения за то, что покинула Хогвартс так внезапно, не попрощавшись и не поблагодарив тебя должным образом». Перо дрогнуло в руке. Ври, Гермиона, ври дальше. «Рон и Хьюго вернулись из Румынии на несколько дней раньше, и я поспешила домой, чтобы встретить их». Слова ложились на бумагу, такие логичные, такие правдоподобные. И такие лживые, что каждая буква обжигала пальцы. «Я бесконечно благодарна тебе за тёплый приём и наше искреннее общение. Твоя дружба и поддержка значат для меня больше, чем ты можешь представить, особенно сейчас». Особенно сейчас. Вот самая честная фраза во всём этом письме. Потому что спокойное и непредвзятое понимание Невилла было единственным светлым пятном в этом хаосе. «Надеюсь, ты не сердишься за мой поспешный отъезд. Искренне твоя, Гермиона». Я свернула пергамент. Мост обратно в нормальную жизнь, хоть и шаткий, был перекинут. Теперь оставалось только сделать вид, что я могу по нему пройти. Еще нужно было написать Розе, которая ждала вестей из дома. Я снова взяла перо, и на сей раз буквы ложились на пергамент легче — ложь для защиты ребёнка всегда даётся проще, чем для сокрытия собственных поступков. «Моя дорогая Роза! У нас дома случился самый чудесный и неожиданный сюрприз — твой отец и брат вернулись из заповедника почти на неделю раньше». На мгновение я задумалась, представляя её реакцию — сияющие глаза, широкую улыбку. Она будет так счастлива, совершенно не подозревая, что её мать разбита и запутана. «Утром они устроили мне настоящий праздник — завтрак (яичница папы, конечно, всё ещё обладает «уникальным» вкусом, но он старался!), и дали торжественное обещание взять на себя все хлопоты по дому. Сейчас они поехали навестить бабушку. Хьюго привез тебе деревянного дракончика, которого вырезал сам из орешника». Я описала эту идиллическую картинку с такой тщательностью, словно пыталась убедить в её реальности прежде всего себя саму. «Невыносимо скучаем по тебе и с нетерпением ждём твоего возвращения! Целую крепко-крепко, Мама». Я аккуратно свернула пергамент и перевязала его лентой. Письмо получилось тёплым, живым, полным любви — именно таким, каким должна быть весть от матери к дочери. Но отправляя его, я почувствовала себя ещё большей обманщицей. Я создавала для Розы идеальный мир, в котором её родители счастливы от воссоединения, в то время как на самом деле её мать отчаянно пытается смыть с кожи память о другом мужчине. Но я должна была это сделать. Её мир, её уверенность в прочности семьи должны оставаться нетронутыми. Это была моя обязанность. Пусть даже ценою новой лжи.