Глава 6

В себя я пришел не сразу. Сначала — тупая, раскалывающая боль в висках, пульсирующая в такт затекшим мышцам спины. Затем — сухость во рту, такая сильная, что язык, будто вата, прилип к нёбу. И только потом — осознание того, что я лежу, скрючившись, на чем-то жестком, впиваясь лицом в шершавую ткань дивана. При попытке открыть глаза, и яркий утренний свет вонзился в сетчатку, как раскаленная спица. Я застонал и отшатнулся, натыкаясь ногой на что-то тяжелое и стеклянное. Пустая бутылка огневиски с грохотом покатилась по полу. Рядом валялась переполненная пепельница, и воздух в комнате был густым и спёртым от запаха табака и перегара. Что, чёрт возьми, происходило вчера? Обрывки воспоминаний всплывали, как гнилые доски из мутной воды. Затем — вязкое, беспросветное одиночество, которое я пытался утопить в алкоголе, выкуривая сигарету за сигаретой, пока комната не поплыла и не погасла. Я с трудом поднялся, мир закачался, и тошнота горькой волной подкатила к горлу. Походка была шаткой, ноги не слушались, когда я побрёл в ванную, опираясь о стены. И замер на пороге. Из зеркала на меня смотрел незнакомец. Лицо одутловатое, землистого оттенка, с синевой под глазами, похожей на свежие синяки. Глаза запавшие, мутные, с сеткой лопнувших капилляров. За одну ночь я, казалось, постарел на десять лет. Это было лицо не аристократа, а скорее опустившегося, разбитого похмельем пьяницы. Тошнота накатила с новой, неудержимой силой. Я едва успел склониться над белой фаянсовой чашей, прежде чем желудок вывернуло наружу — жгучей, горькой кислотой и остатками вчерашнего алкоголя. Тело содрогалось в конвульсиях, слезы непроизвольно текли из глаз. В висках стучало так, будто там били молотом по наковальне. Я нажал на ручку слива, слушая, как вода уносит следы моего позора, и сполз на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стене. Дыхание было тяжелым и прерывистым. Всего сутки назад. Всего сутки. Я летел на метле, и ветер выл в ушах, вырывая с корнем все сомнения. Я чувствовал себя живым, сильным, почти всемогущим, готовым на всё ради неё. А сейчас? Сейчас я просто жалкая развалина. Пустая, выжженная скорлупа, которую бросили умирать в одиночестве. И самое ужасное, что я прекрасно понимал: я сделал это с собой сам. Добровольно. Кое-как доплелся до кухни, держась за косяки дверей, как утопающий — за обломки корабля. В голове гудело, каждый шаг отдавался в мышцах адской болью. Мне был нужен стакан воды. Просто огромный стакан ледяной воды, чтобы хоть как-то смыть эту мерзость с языка и из горла. Но на кухне меня уже ждали. — Ой-ой-ой! Хозяин! — взвизгнул тонкий голосок, полный такого неподдельного сострадания, что мне стало еще гаже. Миппи засеменил навстречу, его огромные глаза расширились еще больше. — Хозяин Драко плохо себя чувствует! Очень плохо! — он схватил меня за рукав своей костлявой ручонкой и поволок к столу, ловко пододвинув стул прямо мне под колени. — Садиться, хозяин должен садиться немедленно! Миппи поможет! Прежде чем я успел что-то промычать, передо мной уже стоял высокий стакан с прохладной водой, а следом на скатерть опустился пузырёк с мутноватым бодроперцовым зельем — верным средством от похмелья. — Пить воду, хозяин, много пить! — причитал эльф, суетясь вокруг. — Потом зелье пить. А Миппи уже варит куриный бульон, самый крепкий, как старая хозяйка любила… Я сделал глоток воды, и она стекла бальзамом по обожженному горлу. Слова эльфа доносились до меня как сквозь туман. Да. Нарцисса скорее приняла бы яд, чем позволила кому-либо увидеть себя — или своего единственного сына — в таком унизительном, неподобающем состоянии. Распущенность — удел плебеев. Для Малфоев существовало только безупречное самообладание. Даже на краю гибели. Но матери не было. Её холодное, аристократическое совершенство осталось в прошлом. Я отпил еще воды и молча отодвинул пузырёк с бодроперцовым зельем. Соблазн избавиться от физической боли был велик, но я не хотел облегчения. Пусть тело ноет и болит. Пусть голова раскалывается. Пусть тошнота сводит желудок. Так и должно быть. Чтобы физическая боль хоть как-то отвлекала от душевной, которая была в тысячу раз острее. Я шатко поднялся со стула, игнорируя испуганный взгляд Миппи. — Спасибо, Миппи, — сипло бросил я, направляясь прочь. — Ничего… не надо. Я доплелся до спальни и рухнул лицом в подушки, втягивая знакомый запах постельного белья. Я не стал пить зелье. Не стал прятаться от последствий своего падения. Пусть будет плохо. Пусть будет так же плохо телу, как и душе. *** Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, был уже не яростно-золотым, а медово-янтарным, предвещающим скорые сумерки. Я открыл глаза и понял, что проспал почти весь день. Голова больше не раскалывалась, вместо этого я ощутил тяжелую, ватную пустоту. Тело было разбитым, но уже не болело с той же яростной интенсивностью, что утром. Похмелье отступило, оставив после себя лишь горький осадок и чувство стыда. Я снова побрёл на кухню, на этот раз не шатаясь. Миппи, словно страж, дежурил у плиты. Увидев меня, он встрепенулся, и на его морщинистом лице появилось выражение глубочайшего облегчения. — Хозяин встал! Хозяин должен подкреплять силы! — он тут же засуетился, пододвигая мне стул к столу. На нем мгновенно появилась глубокая чашка с дымящимся бульоном. Рядом лежали хрустящие гренки, рядом стоял чайник с травяным чаем, чашка и аккуратной стопкой лежала газета и два письма. — Пока хозяин отдыхал, прилетали совы. Но сначала хозяину нужно поесть бульон, который сварил Миппи, — сказал эльф, заглядывая мне в глаза. Я молча кивнул, опускаясь на стул. Первым делом потянулся к чашке с бульоном. Горячая жидкость обожгла губы, но была невероятно хороша — солоноватая, наваристая, она разливалась по телу живительным теплом. Старина Миппи был непреклонен в вопросах заботы, и в этом он был точной копией моей матери. Закончив с едой, я потянулся к письмам. Первый конверт был подписан знакомым почерком Скорпиуса. «Отец, Надеюсь, ты в порядке. Как всё прошло? С.» Отложив письмо от сына, я взял второе — на официальном пергаменте Хогвартса с печатью директора. Почерк Невилла был размашистым и уверенным. «Драко, Куда ты, чёрт возьми, пропал вчера? Исчез, не попрощавшись. Я уж подумал, не помчался ли ты вслед за Гермионой». На секунду я прикрыл веки, за которыми тут же всплыл образ Грейнджер. К чёрту… «Всё в порядке? Сообщи, если что-то случилось. Всегда готов помочь. Твой друг Невилл». Я отложил письмо со странным чувством теплоты и горечи. Долгопупс беспокоился и в своей простодушной манере предлагал помощь. Подняв взгляд, я увидел, что Миппи неотрывно наблюдает за мной, его большие глаза полны немого вопроса. — Всё хорошо, Миппи, — сказал я тихо, больше для себя, чем для него. — Всё… как есть. *** Пергамент лежал передо мной, такой же белый и безмолвный, как и мои мысли. Я должен был написать: сыну — чтобы он не волновался; Долгопупсу — из приличия, чтобы закрыть вопрос. Перо в моей руке замерло над бумагой, капля чернил растеклась, образуя маленькое, уродливое пятно. Что я мог написать Скорпиусу? «Все хорошо, я не разбился»? Слишком бодро и фальшиво. Он не дурак, сам видел моё состояние. «Не переживай, я цел, разбито только сердце»? Слишком откровенно, слишком пафосно. Я не имел права взваливать на него этот груз. «Спасибо за помощь. Жаль, ничего не вышло»? Ближе к истине, но звучало жалко. Я откинулся на спинку стула, и взгляд мой упал на портрет в серебряной рамке — Астория в свадебном платье, холодная, прекрасная, с идеальной улыбкой. Я думал о сыне. Он помогал мне, не особо заботясь о том, что скажет его мать. Потому что он знал — ей будет всё равно. Как и много лет до этого дня. Всю жизнь я старался быть для Скорпиуса примером. Примером того, как надо держать удар. Но стать образцом хорошего мужа у меня так и не вышло. Наши с Асторией отношения давно превратились в изящно разыгрываемый спектакль. Разрыв не стал для сына потрясением — я видел, как он вздохнул с облегчением, когда его мать стала реже появляться в поместье, посвящая себя делам бизнеса во Франции. А я и не пытался её удержать. Не было ни сцен, ни просьб — только тихое, взаимное отдаление, как будто мы оба ждали, когда же кто-то первый наберётся смелости положить конец этому изящному марафону по выживанию. Мы сохранили лицо и утратили всё остальное. И теперь, сидя перед этим чистым листом, я понимал: самая горькая ирония в том, что провал моего брака не мучил меня до тех пор, пока я не встретил Грейнджер. Пока я не увидел, каким может быть иное измерение чувств — жаркое, безумное, не укладывающееся ни в какие рамки приличий. Я вздохнул, снова взял перо и вывел твёрдым почерком: «Скорпиус, Всё в порядке. Нимбус выдержал испытание, как и пилот. Твоя помощь была бесценна. Отец». Коротко, сухо, по-деловому. Без упоминания сердца, боли и того, что «ничего не вышло». Затем я взял второй лист. «Невилл, Приношу извинения за внезапное исчезновение. Возникли неотложные дела, требовавшие моего немедленного присутствия. Благодарю за беспокойство и гостеприимство. Всё в порядке. Пришлю эльфа за вещами. ДМ». Ложь. Сплошная, глянцевая, безупречная ложь. Но правде не было здесь места. Я сложил оба письма, чувствуя тяжесть этой лжи в своих руках. Ночной лондонский воздух был прохладен и влажен, пах дождём, зелёной травой и далёким смогом мегаполиса. Я вышел в сад, прихватив с собой бутылку виски, стакан и остатки тех сигарет, что мне с лёгкой усмешкой сунул Долгопупс. Это было три дня назад, а казалось, что в прошлой жизни. Сверчки в траве стрекотали таким неистовым ритмом, что их треск сливался в один сплошной, монотонный гул — саундтрек к моему одиночеству. Я опустился в плетёный стул, который скрипнул под моим весом, закурил и налил в стакан на два пальца огневиски. Делать было нечего. Абсолютно. И это казалось самым страшным. Мысли текли медленно, густо, как смола, и все они были одного цвета — пепельно-серого, цвета конца. Через две недели Скорпиус закончит Хогвартс. Он вернётся домой — шумный, полный идей, с чемоданами, набитыми книгами и воспоминаниями, планами на будущее, в которых мне уже не найдется места. Он пробудет здесь от силы неделю и отправится во Францию навестить мать. Потом вернется на несколько дней — ровно столько, чтобы упаковать вещи для поступления в высшее магическое. А потом… потом он уедет. И этот дом, эти бесконечные комнаты, и без того слишком тихие, поглотят меня целиком. Я сделал глубокую затяжку, наблюдая, как дым тает в прохладном воздухе. В чём был смысл всего? В чём был смысл моего «исправления», моих попыток стать лучше, всей этой благотворительности? Чтобы в конечном счёте сидеть в пустом саду и ждать, пока дни окончательно превратятся в бессмысленную череду вечернего виски и утреннего похмелья? Я допил и почувствовал, как тяжесть окончательно опускается на плечи. По-видимому, меня ждал медленный распад — достойный финал для Малфоя. Закурив новую сигарету от старой, я откинулся на спинку кресла, глядя на тёмное небо, где не было видно ни одной звезды. Оставалось только ждать. Ждать возвращения сына, чтобы ненадолго ожить. А потом — смириться с тем, что жизнь, по сути, уже закончилась.