Глава 7

Тишина в доме давила на уши. Она нависала тяжёлым, неподвижным воздухом, оттого слишком громко звучали собственные мысли. Чтобы утихомирить их, мне нужно было движение. Дело. Любая деятельность, которая заняла бы руки и — я наивно надеялась — голову. Начала с кухни. Желание Рона взять хозяйство на себя испарилось так же предсказуемо, как и другие его грандиозные планы. Чашки из-под чая, тарелки с засохшими остатками яичницы, крошки на столе. Я принялась за уборку с каким-то маниакальным усердием, протирая поверхности до блеска, с грохотом загружая посуду в мойку. Каждое движение было резким, отрывистым. Смой. Прибери. Упорядочи. Потом я направилась в кабинет. Письма из Министерства, пришедшие за дни моего отсутствия, лежали неаккуратной стопкой. Десяток конвертов с официальными печатями разных отделов. Я вскрыла первый конверт, надеясь, что привычный ритуал вернет чувство контроля. «Уведомление о проведении межведомственной комиссии по проверке…». Прочитала. Перевела взгляд на подпись — начальник отдела магического права. Вернулась к тексту. И… ничего. Мозг, обычно внимательный и схватывающий суть с полуслова, отказался работать. Строчки расплывались в глазах, не складываясь в смыслы. Я вскрыла второе письмо. «Отчёт о ходе реализации программы по интеграции…». Смотрю на подпись. Снова читаю. Снова пустота. Третий конверт. Четвертый. Я сидела и смотрела на разложенные передо мной листы с официальными штампами, и внутри была лишь одна мысль, тупая и навязчивая: «Он сейчас один? Он думает обо мне? Он чувствует ту же пустоту?» Одним яростным движением я сгребла все бумаги в свою офисную сумку. Нет. Работать в таком состоянии нельзя. Это было бесполезно и даже опасно — риск подписать что угодно, даже не осознавая что. Нужно было другое. Что-то простое, земное, не требующее интеллектуальных усилий. Схватив шоппер, я почти выбежала из дома. Супермаркет — вот решение. Рон и Хьюго вернулись, значит, холодильник нельзя оставлять пустым. Это была понятная, конкретная задача. Я бродила вдоль ярких рядов, скупая всё подряд: молоко, хлеб, яйца, любимые Хьюго хлопья с шоколадной глазурью, которые я обычно запрещала, стейки для Рона. Я действовала механически: взять, положить, подвинуть тележку дальше. Но и здесь меня преследовали тени. Возле полки с дорогим виски сердце ёкнуло — я представила Драко, пьющего в одиночестве. У полки с готовыми обедами — вспомнила, как мы разговорились у озера, и он открылся мне. Так глупо, но почти каждый продукт, каждая упаковка были не просто предметами, а дверцами, которые вели прямиком к болезненным воспоминаниям, от которых я отчаянно пыталась убежать. Вернувшись с покупками, я включила магловское радио — не для того, чтобы слушать, а просто чтобы создать иллюзию общения. Из динамиков хрипло полилась какая-то забытая мелодия. Звук должен был заполнить тишину, не дать мыслям развернуться в мучительном направлении. Я начала готовить с какой-то судорожной одержимостью. Курица с картошкой — любимое блюдо Хьюго. Капуста, тушеная с копчёными колбасками — так любил Рон. Потом взялась за яблоки для пирога. Пока я нарезала дольки, мысли ушли куда-то на периферию, уступив место монотонному стуку ножа о разделочную доску. И в этот момент лезвие соскользнуло, полоснув по указательному пальцу. Острая, яркая боль. Кровь мгновенно выступила на коже и потекла по фаланге. В любой другой ситуации рука сама бы потянулась за палочкой. Простое «Episkey» — и всё было бы кончено. Но сейчас… Я замерла, глядя на рубиновую струйку. И меня снова накрыло воспоминание. На том же месте был укус дурацкой серебряной змеи. И тогда Драко нежно держал моё запястье, заживляя ранки, останавливая кровь. Я чувствовала тепло его пальцев, слышала его низкий голос, произносящий заклинание. А потом… потом он поднес мою руку к своим губам. Яркая картинка обожгла сознание, как удар током, вернув меня в реальность — туда, где я стояла на своей кухне с порезанным пальцем, а он был где-то далеко. Медленно, будто во сне, я вытерла кровь бумажной салфеткой. Потом достала из шкафчика магловский пластырь и тщательно заклеила порез. Кожу под ним саднило и щипало, но в этом было странное утешение. Физическая боль была конкретной, понятной, настоящей. Она была доказательством того, что я всё ещё способна чувствовать что-то, кроме этой гулкой пустоты, которая разрослась внутри меня.

***

Рон и Хьюго вернулись уже почти ночью, когда тени на кухне стали длинными и густыми, сливаясь в единый темный узор. Ужин, приготовленный с яростным усердием, давно остыл, покрылся матовой плёнкой жира. Пирог, моя гордость, моя попытка вернуть хоть каплю домашнего уюта, осел, потеряв свою золотистую пышность, и выглядел теперь укоризненно-грустным. Я сидела в темной кухне на диване, вцепившись в бокал, и послушно ждала. Есть в одиночестве не хотелось, но бутылка белого вина, открытая для грядущего «праздника» воссоединения семьи, была почти допита. Алкоголь сделал свое дело — он не принес облегчения, но притупил остроту той щемящей тоски под ребрами, что грызла меня весь день. Она растворилась в глухом, монотонном ропоте в ушах, превратив внутреннюю бурю в далекий, еле слышный шум. Когда вспыхнул камин и свет на кухне зажегся, я зажмурилась от резкой боли в глазах. Потом встала, сделав над собой усилие, и нарочно бодрым голосом, который прозвучал чужим даже в моих ушах, сказала: — Наконец-то вы вернулись. Я уже почти задремала. Давайте ужинать, пока всё не остыло окончательно. В ответ раздались не радостные возгласы, а тяжкие, довольные вздохи глубоко — до отвала — сытых людей. — Я просто не в состоянии ничего съесть, мам, — застонал Хьюго, театрально хватаясь за живот и валясь на стул. — Бабушка, кажется, накормила нас на неделю вперед. Там был гусь, пироги, и эти её бисквиты… — Жаль, что ты с нами не поехала, Гермиона, — добавил Рон, снимая рюкзак и с наслаждением потягиваясь. Его лицо было румяным, глаза блестели от хорошей еды и, возможно, алкоголя. — Мама сделала своего фирменного гуся с яблоками и тушёной капустой. А на десерт заварные пирожные с малиновым сиропом. Оооо… — он сладко закатил глаза. — Кажется, я съел целую гору и с трудом могу ходить. Я смотрела на них — на моего сына, такого счастливого и довольного, на моего мужа, умиротворенного и сытого. И смотрела на остывший ужин — на эту курицу, картошку, поникший пирог. На всю эту тщетную попытку что-то доказать, что-то исправить, вернуть. И если бы раньше во мне поднялась знакомая волна раздражения — на их беспечность, на их неспособность увидеть мои усилия, — то сейчас я не почувствовала ничего. Ровным счетом ничего. Ни капли обиды, ни искры разочарования от напрасных трудов. Только глухую, бездонную опустошенность, на дне которой не было даже эха эмоции. — Что ж. Тогда можем ложиться спать. Я поднесла бокал к губам и допила остатки вина. Оно было уже тёплым и отдавало киселью. Совсем как мои мысли.

***

Я уже проваливалась в тяжёлый, винный сон, когда ощутила грубоватые прикосновения сильных рук. Выпитый ранее алкоголь затуманил сознание, притупил чувства, тело стало ватным и тяжелым. Рон обнял меня сзади, притянул к своей груди, и я почувствовала тепло его кожи сквозь тонкую ткань ночной рубашки. — Я соскучился, — прошептал он мне в волосы. Вместо ответа я зажмурилась ещё сильнее, будто могла спрятаться в темноте под веками, и завела руки назад. Мои пальцы легли на его плечо — привычный, заученный за годы жест. Горячие ладони Рона заскользили по моему боку, двигаясь вниз, к бедру. Его дыхание, с запахом малинового сиропа, щекотало кожу на шее. Губы коснулись щеки — сухие, мягкие. Но ничто из этого не будило во мне отклика. Тело оставалось равнодушным и неподвижным. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Тошнота подкатила к горлу — тошнота от самой себя, от этого обмана, от его неведения, от выпитого вина и отчаяния, которое никуда не делось, а лишь притихло на время. Рон не виноват. Он не виноват, что я изменилась, что во мне проснулось что-то чужое и опасное. Он не должен страдать из-за моего смятения. Ни наша семья, ни наш брак — этот прочный, годами выстроенный дом — не должны рухнуть из-за меня. Пусть между нами никогда не было той безумной, всепоглощающей страсти, что сжигает всё дотла. Но была привязанность, глубокое доверие, общая история. Была жизнь, которую мы построили по кирпичику. И ради этого — ради него, ради детей — я должна была оставаться здесь. Быть его женой. Хотя бы телом. Я заставила себя расслабиться в его объятиях, притворно вздохнула и прижалась чуть ближе, делая вид, что отвечаю на ласки. Но внутри был лишь вакуум, и единственное, что я чувствовала по-настоящему — это острый укол стыда, терзающий мое сердце. Ощутив настойчивые руки Рона у себя между ног, я вздохнула, зажмурилась так, что перед глазами поплыли разноцветные круги, и… позволила себе безумство. Я представила, что это не его пальцы. Что это руки Драко. От одного этого воображаемого прикосновения всё моё тело вздрогнуло и затрепетало. Пусть наши с ним объятия были краткими и вполне невинными, они вызвали во мне больше огня, чем все последние годы супружеской близости. Я представила, что это пальцы Драко — длинные, изящные, с холодными кольцами — скользят по моей коже. Что это его губы — тонкие, ироничные — касаются моей шеи, а потом находят губы. Я погрузилась в этот вымысел, как в спасительный наркоз, пытаясь отключить сознание и заглушить голос совести. Это был единственный способ пережить эту ночь. Единственный способ отдать телу долг, который оно, казалось, больше не хотело принимать. Но когда Рон, ободренный моим мнимым ответом, навалился всем своим весом, иллюзия вдруг рассыпалась. Моё тело, мой ум, моё сердце — всё во мне восстало с такой яростной, животной силой, что дыхание остановилось. Это было не просто нежелание, а глубочайший физиологический протест каждой клетки. Предательство тела стало слишком очевидным, чтобы продолжать притворяться. — Рон, подожди… — я попыталась отстраниться, но голос звучал слабо. Он не расслышал. Его дыхание участилось. — Рон, мне срочно нужно в ванную! — это уже вырвалось хриплым, надрывным криком, полным настоящей паники. Он замер, отстранился, его лицо в полумраке выражало растерянность и легкую досаду. — Что? Гермиона, всё в поря… Но я уже дернулась из-под него, путаясь в одеяле, и бросилась в ванную, захлопнув дверь на щеколду. Прислонилась лбом к холодному кафелю, давясь сухими, мучительными спазмами. Желудок, пустой с самого утра, болезненно сжимался, пытаясь извергнуть наружу ту лживую, ядовитую горечь, что разъедала меня изнутри. Слёзы текли по лицу сами собой, смешиваясь с испариной на щеках. Я стояла, трясясь как в лихорадке, и понимала, что точка невозврата пройдена. Наконец, умывшись, выпрямилась и посмотрела на себя в зеркало — бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Выключив свет, я пробралась обратно в кровать, стараясь не смотреть на Рона, и уткнулась лицом в подушку. — Что с тобой? — спросил он, и в его голосе не было ничего, кроме тёплой заботы. Его рука легла мне на плечо. Я застыла, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Наверное, вино не зашло, — выдавила я хрипло, уткнувшись губами в шов наволочки. — Слишком крепкое было. Рон вздохнул, повернулся на спину, уставившись в потолок. — Ладно… Слушай, мы с Хьюго, Гарри и его парнями договорились завтра поиграть в квиддич на магическом стадионе, — он произнёс это легко, как нечто само собой разумеющееся. — Ты не против? Весь день там пробудем, вернёмся к ужину. В его словах не было скрытого смысла, намёка или упрёка. Он просто озвучивал планы. Целый день. Совсем одна. — Конечно, — ответила я. — Конечно, идите. Хорошо проведите время. В душе, под толщей вины и стыда, вспыхнула крошечная, жалкая искра облегчения. Ещё один день отсрочки, чтобы не встречаться с его взглядом, не чувствовать его прикосновений, не отвечать на вопросы. Ещё один день, чтобы быть наедине со своим предательством и пытаться понять, что же делать дальше. — Спи, — пробормотал Рон, уже почти во сне. — Всё наладится. Но его слова прозвучали как из другого измерения. Я лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и знала — ничего уже не наладится. Дверь захлопнулась. И я осталась по ту сторону. Одна.