Глава 8

Сознание вернулось медленно и мучительно, как всплытие со дна мутного болота. Первым пришло ощущение боли — раскалывающей череп, пульсирующей в висках, сверлящей за глазами. Потом — ломота в каждой мышце, затекшая, одеревеневшая шея. И наконец — понимание, что я лежу не в кровати, а на полу, уткнувшись лицом в шершавый ворс ковра перед холодным камином. Я попытался приподняться на локте, и мир закружился в тошнотворном вихре. Воздух густо пах перегаром, табачным дымом и чем-то кислым — должно быть, безысходностью. Медленно, преодолевая тошноту, я огляделся. Две пустые бутылки из-под огневиски валялись на боку, как павшие солдаты. Переполненная пепельница, из которой свисали окурки. И… альбомы. Несколько толстых, кожаных фолиантов с семейными колдографиями были разбросаны вокруг, их страницы раскрыты на случайных снимках. Память отказывалась работать, выдав лишь обрывки: звон стекла, горький вкус спиртного, одиночество, такое жгучее, что хотелось выть. Я допился до состояния, когда тоска стала физическим ощущением, и в отчаянии полез за этими альбомами. За памятью. За призраками былого счастья. Дрожащей, не слушающейся рукой я перевернул ближайший альбом и замер. На меня смотрел маленький Скорпиус, лет трёх, с сияющей улыбкой. Он сидел на руках у Астории. Она была прекрасна — холодной, отстранённой красотой скульптуры, но на этом снимке в её глазах светилась материнская нежность. На соседнем снимке — моя мать. Поседевшая, с ещё более гордым лицом, но с непривычно мягким взглядом. Она наклонялась, чтобы поцеловать Скорпиуса в щёчку, а он смеялся и забавно махал ручками, пытаясь оттолкнуть её. Дыхание перехватило. Я лихорадочно перевёл взгляд на другой, потрёпанный альбом и увидел себя. Совсем юного, с залихватски зачёсанными волосами, в идеально сидящей парадной школьной форме. Я стоял, вытянувшись по струнке, перед родителями. Люциус — с тростью и ледяным величием во взгляде. Нарцисса — с чуть тревожной улыбкой. Мы были семьёй. Цельной, сильной, пусть и искаженной изнутри, но семьёй. И тогда волна — не боли, не тошноты, а всесокрушающего необъятного отчаяния — захлестнула меня с головой. Вот он, итог. Лорд Драко Малфой, глава древнейшего рода, распластался на полу в собственной блевотине, среди пустых бутылок и пыльных воспоминаний о том, что он когда-то имел и что безвозвратно утратил. Я разрушал всё, к чему прикасался. Свой брак. Свою семью. Свой шанс на счастье. И теперь ощущал себя копией своего отца, окончившего жизнь за решеткой — таким же жалким, сломленным, но без его былой силы и величия. Проклятый альбом перелетел через всю комнату и с глухим стуком ударился о стену. Страницы со счастливыми лицами разлетелись по полу. Но даже от этого жеста мне не стало легче. Стыд жёг изнутри, едкий и беспощадный. Я снова рухнул на ковёр, закрыв лицо руками, и впервые за долгие годы не смог сдержать надрывный стон от осознания того, во что я превратил свою жизнь. С трудом поднявшись, я побрел на кухню. Голова раскалывалась, а во рту стоял мерзкий привкус перегара и желчи. — Хозяин! — взвизгнул Миппи, завидев меня. Его большие глаза наполнились неподдельным ужасом. — Опять огневиски! Миппи умолял хозяина! Это плохо для здоровья, плохо для души! Ой! — Отстань! — мой голос прозвучал хрипло и грубо. Это было моё дело — пить до забытья или нет. Моя жизнь, моя боль, моё право на саморазрушение. Он замолчал, осознав, что ляпнул лишнее, и ещё энергичнее принялся тереть плиту тряпкой, бормоча себе под нос: — Миппи не должен говорить… но хозяин не должен снова пить огневиски! Хозяину плохо от него. Хозяин страдает. Хозяин весь… сломанный. Что сказала бы старая хозяйка, увидев свое дитя в таком виде? Ой-ой-ой… Она бы плакала. Или очень-очень сердилась… Что-то во мне затрещало и оборвалось. Стыд, ярость, осознание собственной никчемности — всё это слилось в один чёрный, ядовитый ком. — Заткнись, я сказал! — я зарычал, делая шаг вперёд. — Твоего мнения никто не спрашивал! Ты кто такой, чтобы меня учить? Поганый эльф! Прислуга! Я видел, как он съёживается, как его большие глаза наполняются не просто страхом, а какой-то бесконечной печалью. И это бесило ещё больше. Я резко замахнулся рукой, чтобы отшвырнуть его, чтобы заставить хоть как-то реагировать, бояться… Миппи не отпрянул. Он просто съежился, сложив свои большие уши, прикрыл голову руками и зажмурился. Весь его вид выражал покорное, затравленное ожидание удара. Ожидание боли, которую он считал своей неизбежной долей. В этом мгновении я увидел не его. Я увидел Добби. Маленького, испуганного, и поднятую на него руку моего отца. А потом — себя. Мальчика, который учился этой жестокости и который тоже съёживался и молча ждал, когда боль станет привычной. Рука моя дрогнула и безвольно опустилась. Вся ярость разом ушла, оставив после себя сокрушительную слабость. Я… Я стал им. Стал своим отцом. В самом худшем его проявлении. Силы окончательно покинули меня. Я рухнул на колени прямо перед эльфом. Из груди вырвалось нечто среднее между стоном и рыданием. — Прости… — выдохнул я, и голос сорвался в почти детский плач. Слёзы текли по лицу ручьями, смывая и злость, и отвращение к собственной никчемности. — Прости меня, Миппи… Я… я не хотел… Я не хотел этого говорить… Я… Я не мог говорить дальше, просто сидел на полу и рыдал, как ребенок. И тогда маленькая, костлявая рука осторожно легла мне на плечо. — Тихо, хозяин Драко, тихо, — в его голосе было лишь бесконечное сочувствие. — Всё пройдёт. Всё наладится. Миппи знает. Миппи не обижается. Хозяин хороший. Хозяин просто… заблудился. Я посмотрел на него заплывшими глазами, и он мягко вытер мою щёку кухонным полотенцем. — Пойдёмте, — сказал он твёрдо, помогая мне подняться. Его хватка была удивительно сильной для такого тщедушного создания. — Миппи нальёт хозяину чаю. Крепкого, с мёдом. И сделает бульону. А потом хозяин ляжет спать. Просто спать. Слепыми от слёз глазами, я ткнулся в маленькую ладошку эльфа, словно ее тепло было единственной реальной сущностью в абсолютном хаосе вокруг меня.