Глава 9

Солнечный свет заливал кухню сквозь большое окно, пыля золотыми дорожками на столешнице. Я механически помешивала сахар в кружке, чувствуя, как его крупинки с тихим шуршанием бьются о фарфор. Ещё один день. Ещё одно утро, которое нужно пережить, сделать вид, что всё в порядке. Воздух пах кофе и тостами — ароматы обычной жизни, которая как будто происходила с кем-то другим, а я лишь наблюдала за ней издалека. Рон, уткнувшись в свежий выпуск «Пророка», хрустел сэндвичем. Хьюго, как любой подросток с вечно голодным взглядом, методично уничтожал яичницу с беконом. Я смотрела на них и пыталась найти в себе ту теплоту, то чувство принадлежности, которое должно было быть здесь, за этим столом. Но не находила. — О! — внезапно воскликнул Рон, придвигая мне газету. — Смотри-ка. Нормальные новости наконец-то! Я подняла на него глаза, не ожидая ничего, кроме очередного отчёта о скандале в Министерстве или спортивных сводок. — Директор ШЧиВ Хогвартс Долгопупс и мисс Ханна Эббот, — прочел Рон с нарочитой торжественностью, тыча пальцем в колонку светских новостей, — официально объявили о помолвке! Наконец-то Невилл собрался. И вот оно — живое тепло, словно луч солнца, пробилось сквозь толщу льда внутри. Искренняя, широкая улыбка расплылась по моему лицу без всяких усилий. Я ухватилась за это чувство, как утопающий за соломинку. Я всё ещё могу. Могу радоваться за других, испытывать что-то светлое, что не имеет отношения к моей собственной запутанной жизни. Это чужое счастье стало на мгновение и моим. Оазис в бесконечной пустыне внутренней тяжести. — Ты знала, что они встречаются? — спросил Рон. — Нет, — я помотала головой. — Мы как-то не касались этой темы, когда разговаривали. Укол совести царапнул сознание: все пять дней в Хогвартсе мои мысли были заняты совсем другим, и просто не осталось места, чтобы поинтересоваться событиями в жизни Невилла. Хьюго, с набитым ртом, фыркнул и покачал головой с видом превосходства. — Ну вот, — пробурчал он, — ещё одна свадьба. Опять все будут ходить прилизанные, с этими дурацкими галстуками. Скукотища. Я встретилась взглядом с Роном, и мы оба невольно улыбнулись, ненадолго объединённые этой типично подростковой реакцией. В этом мгновении, в этой мимолётной синхронности, было что-то от старых «нас». — Подожди, сынок, — с напускной суровостью сказал Рон, подмигивая мне. — Когда-нибудь и ты с радостью наденешь дурацкий галстук. — Па-а-ап, — застонал Хьюго, закатывая глаза. Я снова сделала глоток кофе, всё ещё улыбаясь. Пусть это и была лишь временная передышка, иллюзия, сотканная из чужих хороших новостей. Но сейчас, в лучах утреннего солнца, этого было достаточно. Достаточно, чтобы просто сидеть и помнить, что где-то там есть любовь, надежда и будущее. И часть этого света, пусть отражённая, на несколько минут коснулась и меня. Мысль о том, чтобы написать Невиллу тёплое, душевное письмо с поздравлениями, согревала изнутри. В этот момент в окно кухни постучала сова. Изящная ушастая, чью осанку я сразу узнала — из Хогвартса. Она бросила на стол конверт из плотного пергамента с гербом школы и деловито устроилась на спинке стула, явно ожидая угощения. Хьюго, оживившись, протянул ей кусочек бекона. Рон вскрыл конверт, пробежал глазами по тексту и широко ухмыльнулся. — Ну конечно! Долгопупс зовет на мальчишник пятнадцатого сентября, — он посмотрел на меня, его глаза блестели от предвкушения вечеринки с друзьями. — Знаешь, это же очень удобно получается. Рон начал раскладывать даты по пальцам. — Смотри: мальчишник прямо рядом с твоим днём рождения. Я вернусь из Румынии накануне, отгуляю с Невиллом, потом мы отметим твой праздник, — сказал он с такой уверенностью, словно это было само собой разумеющимся, не оставляющим места для возражений. — А потом, уже после всего, мы с Хьюго спокойно уедем обратно. Идеальный план, не находишь? Он смотрел на меня, ожидая подтверждения, радуясь выстроенному им графику. И я увидела этот план таким, каким он был: не семейным праздником, а всего лишь удобной остановкой в его рабочем календаре. Он прилетит, отметит галочки в списке дел — «друг», «жена» — и уедет. И наше совместное празднование, которое могло бы быть важным, превращалось в пункт маршрута между мальчишником и отъездом. Во рту снова появился горький привкус, но я заставила себя кивнуть, собрав в комок всю свою волю, чтобы улыбка не спала с лица. — Да, — сказала я тихо, глядя на свои руки, сомкнутые вокруг кружки. — Идеально. Внутри же что-то сжалось. Он говорил о своём отъезде с такой лёгкостью, как будто речь шла о поездке в соседний город на выходные, а не о месяцах в разных странах. И в его «идеальном плане» для нас с ним оставалось лишь крошечное, отведённое по расписанию окошко. Но спорить сейчас, когда впереди ждал целый рабочий день, не было сил. Да и смысла. — Здорово, — буркнул Хьюго, всё ещё кормя сову. — Значит, скоро снова полетим обратно? — Точно, сынок, — радостно подтвердил Рон. Я сделала ещё один глоток кофе. Он остыл и стал совсем горьким. Но я допила его до дна. *** Неделя, которая должна была быть отпуском, растянулась в бесконечную, напряжённую паузу. Рон был дома. Физически. Он перемещался по квартире, смотрел телевизор, рассказывал о планах по переустройству заповедника. Но между нами будто выросла стена. И каждую ночь повторялся один и тот же тягостный сценарий. Его рука, тяжёлая и привычная, ложилась на моё бедро. Прикосновение, которое когда-то вызывало трепет, теперь заставляло меня внутренне сжиматься. Всё моё тело, словно по команде, превращалось в камень. — Устала, — шептала я в темноту в понедельник, отворачиваясь к стене. — Голова раскалывается, — бормотала я во вторник, притворяясь спящей. — Давай завтра, хорошо? — говорила я в среду, и в моём голосе звучала фальшивая нежность. Моя кожа не горела под его пальцами. Дыхание не сбивалось. Внутри была лишь холодность и отчаянное, паническое желание, чтобы он просто остановился. В ночь на пятницу Рон не сдался. Его рука оказалась настойчивее, губы крепко прижались к моему плечу. И я, как загнанное животное, резко дёрнулась и отползла к самому краю кровати. Тишина в темноте стала наполнилась его недовольным сопением. Потом он тихо спросил: — Ты что, не хочешь? Простые слова, но в них было всё напряжение, недоумение и накопленная обида последних лет. И я, трусливая, жалкая лгунья, не смогла найти ничего лучше, чем безликая отговорка, которая была лишь частью правды: — Я уже давно ничего не хочу, Рон. Это прозвучало так же резко, как если бы я хлопнула дверью. — Понятно, — сказал он сухо и отвернулся, утянув на себя одеяло. Его спина, напряжённая и неприступная, была красноречивее любых споров. Я лежала на боку, уставившись в стену, и чувствовала, как по щекам медленно текут слёзы. Давящее, удушающее чувство вины накрыло меня как цунами. Я была ужасным человеком. Холодной, бесчувственной женой, которая лжёт мужу в лицо. «Я уже давно ничего не хочу». И в тот же миг в памяти, ярче и реальнее, чем даже было на самом деле, вспыхнуло другое прикосновение. Не тяжёлая ладонь, а тонкие, уверенные пальцы, скользящие по моей шее. Не сдавленный шёпот, а низкий, хриплый голос, произносящий моё имя. Не пустота, а всепоглощающий, ослепительный жар, который бежал по венам, как дикая магия, от одного лишь взгляда стальных глаз. Моё тело тогда не просто откликнулось. Оно вспыхнуло. Оно жаждало. Я хотела. Боже, как я хотела. Но не его. И это осознание было самым страшным предательством. Я лежала рядом с мужем, чувствуя его обиду и свою вину, а всё моё существо, всё моё непослушное, живое тело, горело по другому мужчине. И до самого утра, под аккомпанемент тяжёлого, обиженного дыхания Рона, я мучилась одной и той же мыслью: я не та, кем он меня считает. И наш брак — это уже не любовь, а вежливый обман, в котором я играю самую гнусную роль.

***

Утро не принесло облегчения. Мы сидели за завтраком, и молчание между нами было густым и вязким, как сироп. Рон хмуро ковырял вилкой овсянку, избегая моего взгляда. Его лицо было омрачено обидой, которое я знала ещё со школьных времён. — Послушай, насчёт вчерашнего… — начал он наконец. — Это же ненормально. Твоё поведение. Как-то неестественно. Я молча смотрела на свою кружку, гадая, что же он скажет дальше. — Раньше ведь всё было в порядке, — продолжал он, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — У нас не было никаких проблем с… ну, с этим делом. Может, тебе к врачу сходить? Провериться? Может, это… гормоны там, или что-то ещё? Раньше всё было в порядке. От этих слов внутри меня что-то сорвалось с цепи. О, Рон, если бы только знал… Я молча слушала его и думала о том, что он называл «всё в порядке». Он не видел проблем, потому что я никогда о них не упоминала. Не говорила ему, что мне не хватало нежности. Что я мечтала не о стремительном, почти механическом акте, а о долгих, ленивых утрах в постели, о разговорах по душам после, о том, чтобы он смотрел на меня так, словно видит не просто уставшую жену, а желанную женщину. Свою женщину. Я не говорила, что часто возвращалась с работы такой выжатой и уставшей, что у меня не оставалось сил даже на мысль о страсти. И тогда я просто… сдавалась. Позволяла ему «сделать своё дело», как он это, видимо, воспринимал, а потом лежала в темноте, слушая, как он почти сразу же привычно поворачивается к стене и засыпает. И, пожалуй, в этом было своё горькое облегчение. Потому что, к счастью, это случалось не так уж и часто. Не говорила, что за годы его жизни в Румынии я вообще забыла, что значит хотеть близости. Наша интимная жизнь давно превратилась в редкий, почти формальный ритуал, который мы будто исполняли по инерции. И он этого не замечал. Для него «всё было в порядке», потому что я молчала. — Я… подумаю о визите к врачу, — сказала я, просто чтобы закончить этот разговор. Потому что у меня не было сил ни моральных, ни физических развивать эту тему. И я снова выбрала промолчать, как молчала многие годы.