Глава 10

Сегодня я открыл глаза без привычного стука в висках и тошнотворного похмелья, которое превращало утро в наказание. В голове был лишь лёгкий туман, как после долгого, по-настоящему глубокого сна. Я лежал на спине, уставившись в знакомый узор балдахина над кроватью, и позволил воспоминаниям о вчерашнем дне накатиться на меня. Не всем сразу — обрывками. Унижение. Острое, жгучее. Я стоял на коленях перед Миппи и рыдал, как ребёнок, вцепившись в его фартук. А потом… а потом были его костлявые, тёплые руки на моих плечах. Его скрипучий, но удивительно спокойный голос: «Хозяин Драко не должен так расстраиваться. Миппи слушает». И я говорил. Говорил часами, сидя с ним на полу, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру. Я вспоминал детство. Как он и Добби прятали меня от гнева отца, когда я разбивал какую-нибудь фамильную ценность. Как тайком приносили мне горячий шоколад, когда мне было страшно ночью. Эльфы были не просто слугами — они оставались постоянной и безусловной опорой в нашем холодном, полном ожиданий доме. Потом он сунул мне в руку маленький пузырёк с голубоватым зельем сна без сновидений. И сейчас, глядя в потолок, я все еще чувствовал стыд за свою слабость, но и огромную благодарность. Благодарность к этому старому, верному слуге, который видел меня и шестилетним мальчишкой, и пятнадцатилетним Пожирателем Смерти, и сорокалетним алкоголиком — и всё ещё оставался рядом. Я перевернулся на бок. Лёгкость в голове была непривычной. Но в этой лёгкости было что-то новое — возможность дышать, подняться с кровати и встретить день не как очередное унизительное испытание, а просто как время бодрствования. Я отправился в ванную, и моё отражение в огромном зеркале заставило меня замереть. В нем был не просто человек, исхудавший от нескольких дней пренебрежения собой. Это была оболочка, тень. Кожа, обычно бледная, но здоровая, теперь имела землистый оттенок и обвисла, подчеркнув резкие скулы. Глубоко запавшие глаза, окружённые синевой, смотрели на меня пустым, стеклянным взглядом. Я выглядел так, будто неделю провел в сыром подвале. И в этот миг что-то внутри щёлкнуло. Хватит. С меня хватит этого падения. Пусть я никогда не буду излучать безупречный лоск, что был визитной карточкой моего отца. Тот шик был частью его доспехов, и я сломался под их тяжестью. Но я, чёрт возьми, могу перестать выглядеть как запойный пьяница, которого только что вытащили из канавы. Мощные струи горячего душа обрушились на меня, смывая не только пот и грязь, но и остатки оцепенения. Потом я принялся за бритье. Лезвие скользило по коже с привычным шипящим звуком, сбривая недельную щетину. Каждое движение было осознанным актом возвращения к себе. Зачесав влажные волосы назад, я надел чистую, тёмную тунику и простые брюки. И снова посмотрел в зеркало. Теперь передо мной стоял глубоко уставший человек. Тени под глазами никуда не делись, но это был уже не призрак. Это был я, помятый, но не сломленный до конца. Потерпевший крушение, но добравшийся до берега. В этом отражении не было ни величия, ни отчаяния, но осталось молчаливое, твёрдое решение — продолжать идти. И на сегодня этого было достаточно. Однако меня ждало еще одно важное дело. Возможно, самое важное за последние годы. Я вернулся в спальню и достал из ящика небольшую, но увесистую коробку, обтянутую тёмно-синим бархатом. С этим маленьким кейсом в руке я спустился на кухню. Пахло кофе и яичницей. Миппи стоял у плиты, его длинные пальцы ловко орудовали деревянной лопаткой. Услышав мои шаги, он обернулся. Огромные глаза распахнулись, осматривая меня с ног до головы, и его сморщенное, похожее на печёное яблоко лицо расплылось в такой широкой улыбке, что количество морщин, казалось, увеличилось втрое. — Хозяин Драко хорошо отдохнул? Голова не болит? — проскрипел он с материнской заботой в голосе. — Спасибо, Миппи. Я в порядке. И это всё благодаря тебе, — сказал я тихо, и это была чистая правда. Эльф засмущался, его уши затрепетали, а кожа на щеках порозовела. — Послушай, — я сделал шаг вперёд и протянул ему бархатную коробочку. — У меня есть кое-что для тебя. Миппи на мгновение застыл, его взгляд метнулся от моего лица к коробке и обратно. Затем он торопливо снял сковороду с огня, тщательно вытер ладони о свой фартук и с величайшей осторожностью взял коробку. Крышка откинулась, обнажив шелковую подкладку цвета слоновой кости. На ней лежали изящные карманные часы из жёлтого золота с тонким, ажурным узором на крышке. — Хозяин… — прошептал Миппи, и его голос дрогнул. Он уставился на часы непонимающими, полными суеверного страха глазами. — Эти часы — подарок моей матери на окончание школы. Я знаю, как ты любил свою хозяйку, — сказал я. Его глаза тут же наполнились слезами. — И я знаю, что она… ушла, не успев ничего оставить тебе. Но она хотела бы этого. Она ценила тебя. Как и я. Так что… Теперь они твои. Я видел, как он пытается осмыслить услышанное. Его взгляд метался от часов ко мне, в нём читалась буря из преданности, горя и зарождающейся надежды. — Но… но за что? — выдавил он наконец. — Не за чтó. Потому что пора, — я посмотрел ему прямо в его огромные, влажные глаза, вкладывая в слова всю мягкость, на которую был способен. — Ты свободен, Миппи. Последнее слово отозвалось от стена кухни, как удар колокола. Эльф замер, не двигаясь, не дыша. А потом по его щекам, изборождённым морщинами, потекли две огромные, прозрачные слезы. Он не рыдал, просто плакал, глядя на часы в своих руках, как на самый красивый и самый желанный подарок в жизни. Потом Миппи с невыразимой бережностью закрыл бархатную крышечку. Но вместо того чтобы прижать к груди, он протянул её обратно. — Миппи не может принять подарок хозяина, — проскрипел он. — Нет, Миппи, ты можешь, — мягко, но настойчиво сказал я. — Это твоё. Эльф лишь замотал головой. — Почему нет? — не понимая, спросил я. — Миппи не может принять подарок, потому что тогда ему придется уйти из дома хозяина. Теперь пришла моя очередь смотреть на него в полном недоумении. — Но… Миппи не хочет уходить, — прошептал он, и его взгляд умолял. — Не хочет покидать хозяина Драко. Я сглотнул внезапно накативший ком в горле, пытаясь подобрать слова. — Но ты можешь быть свободным, как другие эльфы. Ты больше не должен подчиняться, не должен быть слугой. Лицо эльфа озарилось странной улыбкой, будто я говорил на незнакомом языке. — Миппи всю жизнь заботился, — его голос приобрёл нежные, почти колыбельные интонации. — Сначала о хозяйке Нарциссе… она добрая была. Потом о маленьком хозяине Драко… такой озорной, такой любопытный. Потом о молодом хозяине Скорпиусе, когда он был совсем крошкой… Он говорил всё это с такой безграничной, чистой любовью, будто в его долгой жизни не было ничего, кроме этих светлых мгновений. Будто не было долгих лет страха, жестоких приказов, неблагодарности и ледяного равнодушия, которые он терпел от моей семьи. Он вычеркнул всё это, оставив в памяти только хорошее. Я слушал его, затаив дыхание. — Пожалуйста… — его голос сорвался в жалобный шёпот. — Пусть хозяин Драко не выгоняет Миппи из дома… Как и вчера, я опустился на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Положил руку на его тщедушное плечо. — Миппи, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Тебя никто не выгоняет. Это и твой дом тоже. Понимаешь? Ты здесь не слуга. Ты… семья. Он снова протянул мне коробочку, его пальцы дрожали. Я не взял её, а накрыл его маленькие ладони своими руками и чуть сжал. — Это подарок, — прошептал я. — Просто подарок. От… от семьи. За всю твою доброту. За всю твою службу. Мы сидели на холодном полу кухни, связанные долгой, мучительной и такой дорогой обоим историей, пока чайник на плите вдруг не напомнил о себе настойчивым свистом. И словно по мановению волшебной палочки, старые инстинкты взяли верх. Миппи встрепенулся, суетливо подхватил коробку и, прижимая её к груди, засеменил к плите. — Завтрак! — пискнул он, и в его голосе снова зазвучали деловые нотки. — Хозяин должен поесть, чтобы подкрепить силы. Я медленно поднялся с колен, вытирая тёмным рукавом мокрые щеки и нос. Комок в горле еще оставался, но дышать стало легче.

***

Я позавтракал. Не просто проглотил еду, чтобы утолить голод, а действительно поел — с аппетитом, которого не было у меня, кажется, целую вечность. Яичница и хрустящий бекон были невероятно вкусными. — Спасибо, Миппи, — сказал я, отодвигая тарелку. — Было прекрасно. Эльф, стоявший у раковины, обернулся. Бархатная коробочка по-прежнему лежала рядом, и он время от времени проводил по ней пальцами, словно проверяя, на месте ли она. Его взгляд, полный безмолвной преданности, был красноречивее любых слов. Я вышел из кухни, оставив его с новым сокровищем, и направился в кабинет. Пора было возвращать себе свою жизнь. Это был не первый раз, когда я оказывался на краю. Были и срывы, и ночи, проведённые в попытках забыться, и дни, когда хотелось просто исчезнуть. Но у меня всегда находилась причина не сдаваться окончательно. Сначала — мать, потом — сын. Теперь — ещё и ответственность. Дела, долги, обязательства перед сотнями людей, чьи жизни так или иначе зависели от решений, которые я принимал за письменным столом. Всем им было глубоко плевать, в каком я состоянии. Мир не останавливался только потому, что у Драко Малфоя было разбито сердце. Глубоко вздохнув, я толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл в кабинет. Воздух здесь был неподвижен и пах пылью и старым пергаментом. Стол, массивный и мрачный, был завален кипами бумаг, контрактами, письмами, ожидавшими ответа. Хаос, в который погрузились дела за последние недели, поражал своим масштабом. Несколько секунд я просто стоял так, глядя на этот беспорядок. Потом взял конверт, лежащий на самом верху стопки — из Хогвартса с печатью директора. Я вскрыл его без особого энтузиазма, ожидая очередного отчёта или приглашения на скучный благотворительный приём. Но внутри оказалось иное приглашение — на мальчишник. Мальчишник Невилла Долгопупса. Первой волной хлынула искренняя, тёплая радость. За этого нескладного, упрямого парня, который прошёл путь от забитого мальчишки до героя войны и уважаемого профессора. Он заслуживал счастья как никто другой. А следом, холодное и тяжёлое, накатило раздражение на самого себя. Я был так поглощён собственными драмами — крушением брака, внезапным чувством к Грейнджер — что даже не поинтересовался, как дела у человека, которого считал… другом? Да, пожалуй, что другом. Невилл был одним из немногих, кто смотрел на меня без обвинений за прошлые поступки в глазах. А я, погрязший в собственном нытье, даже не спросил, как у него идут дела. Я с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть эту дурно пахнущую мысль, и снова взглянул на письмо. В самом низу была приписка, аккуратно выведенная тем же почерком: «P.S. На встрече будут только самые близкие друзья». Сердце совершило один резкий, неприятный толчок. «Только самые близкие друзья» — это не просто намёк. Я откинулся на спинку кресла, сжав пергамент в кулаке. Мой мозг, прекрасно натренированный на распознавание социальных кодов и подтекстов, мгновенно нарисовал картину. Самые близкие друзья Невилла. Это означало Гарри Поттера, несомненно. Симуса Финнигана, наверняка. Дина Томаса, возможно. Весь цвет и гордость Гриффиндора нашего года выпуска. И, конечно же, Уизли. Первой реакцией, стремительной и животной, было желание схватить перо и написать вежливый отказ. «Благодарю за оказанную честь, но, к сожалению, вынужден отказаться в связи с ранее намеченными планами». Спрятаться здесь, за стенами дома, где всё знакомо и предсказуемо. Где меня не будут тыкать носом в моё прошлое. Но следующая мысль пришла не из разума, а из самой глубины души, из того тёмного уголка, где таилась вся моя боль, ярость и… любопытство. Посмотреть Уизли в глаза. Не на колдографии в «Пророке» рядом с Грейнджер, не мельком на каком-нибудь официальном приёме, а вблизи. Увидеть того человека, которому принадлежит она. Увидеть того, кто имеет то, чего я хочу больше всего на свете, и кто даже не подозревает, насколько хрупко это сокровище. Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть этого человека — не карикатурного врага юности, а мужчину. Увидеть, достоин ли он ее. Увидеть, что в нём такого есть, чего нет во мне. Или, наоборот, увидеть его обыкновенность, простоту — и возненавидеть ещё сильнее за то, что выбрали его, а не меня. И где в этой картине я? Стоящий у бара с бокалом виски, наблюдающий. Анализирующий. Собирающий по крупицам доказательства его несостоятельности или, что страшнее, его нормальности. Той нормальности, которой у меня никогда не было и не будет. Той нормальности, которая, возможно, и нужна была Грейнджер после всего пережитого. Это было мазохистски, опасно и абсолютно безумно. Но это было чувство. Первое за долгие дни апатии или самобичевания. Это было жгучее, живое, пульсирующее желание. Я отложил приглашение, встал и подошёл к окну. Рука непроизвольно сжалась в кулак. В груди забилось сердце, молчавшее все последние дни. Нет, я не могу отказаться. Я должен поехать. Должен выдержать этот взгляд. Если я струшу, то никогда себе не прощу. Это будет бегство. А Малфои больше не бегут. Даже когда им следовало бы это сделать.