Глава 19

Кенсингтон в последних лучах августовского солнца был полон магловской элегантности и скрытой магической энергии. Мы с Розой провели день, блуждая по бутикам на Мэрилебон-роуд, и теперь сумки с новыми спортивными костюмами и комплектом для ухода за метлой неловко теснились у наших ног в уютном кафе. Запах кофе и сладкой выпечки создавал иллюзию обычного, мирного дня. Но под этой иллюзией царапала тревога предстоящей разлуки. Роза, оживленная, с сияющими глазами, разложила передо мной буклет «Хилкотских терьеров» с изображением проворного фокстерьера на метле. — Ты только представь, мама, — говорила она, ее пальцы скользили по карте. — Тренировочная база прямо в заповеднике Котсволдс! Чистейший воздух, огромные поля… Слова Розы всколыхнули во мне воспоминания о первом письме из Хогварта. Предвкушение новой жизни представлялось невероятным чудом самим по себе. Реальность оказалась куда сложнее и опаснее. Конечно, я знала, что моя дочь сильная и в состоянии устроиться в новом окружении, завести друзей. Но как мать я не могла не волноваться. Не замечая моих грустных глаз, Роза продолжала: — Я все распланировала: два года у «Терьеров», чтобы поставить технику, на третий год — выездные игры по всей Европе, чтобы набраться опыта. Потом контракт с «Гарпиями»: тетя Джинни права — это идеальная команда для прорыва. Сделаю себе имя, а потом… — она мечтательно вздохнула, — потом покорю Америку. «Солт-Лейк-Сити Стингеры» уже проявляли интерес к британским игрокам. Я слушала ее, с гордостью и щемящей болью наблюдая, как ее будущее выстраивается в амбициозную прямую. Дочь была так уверена, так полна решимости. — Я рада, что ты так четко знаешь, чего хочешь, дорогая, — сказала я осторожно, подбирая слова. — Но… где в этом безупречном плане место для чего-то другого? Для чувств, отношений? Роза отпила свой латте и покачала головой, ее рыжие пряди скользнули по щекам. — Нет. Я пока не хочу себя ничем связывать. И уж точно, — ее взгляд стал твердым, — не собираюсь, как ты, выходить замуж в двадцать один год. Ее слова, пусть сказанные и без упрека, укололи меня. В чем-то она была права. Мой брак с Роном был… логичным продолжением наших отношений. Следующим шагом в предсказуемом сценарии. Мы пережили войну, были вместе, все ожидали свадьбы. Да и Молли с Артуром, при всей их доброте, не были в восторге от нашего союза вне брака. Возможно, будь у меня своя семья, опора, может, я и не торопилась бы замуж. Но тогда, в первые годы после войны, это решение казалось единственно верным, якорем в бушующем море взрослой жизни. Теперь же этот якорь порос ракушками и погрузился в илистое дно, намертво приковав меня к месту. — Карьера — это прекрасно, Роза, — сказала я вслух. — Но это не вся жизнь. Не стоит отказываться от всего остального ради одной цели. — Тебе легко говорить, — парировала она, с легкой обидчивой ноткой в голосе. — У тебя с карьерой все в порядке. Ты всего добилась. Я посмотрела на нее — на свою юную, прекрасную дочь, верящую, что все можно распланировать, а успех измерить должностями и достижениями. Когда-то я думала так же. — Но какой ценой… Я не стала продолжать. Не стала говорить о пустоте по вечерам, о тишине за обеденным столом, о том, как годами гасила в себе часть своей души, потому что она не вписывалась в «логичный» план. Дочь посмотрела на меня с любопытством, но не стала расспрашивать. Мы допили свой кофе под аккомпанемент магловского джаза, каждая со своими мыслями: она о покорении мира, я — о цене, которую уже заплатила, и о надежде, что путь дочери окажется иным.

***

Проводив Розу на поезд до Глостершира — ее объятия были крепкими и стремительными, — я осталась на платформе, ощущая, как тишина вновь обволакивает меня. Именно в этой тишине, спустя несколько дней, я набрала номер и записалась на прием к тому магловскому врачу в частную клинику на Харли-стрит. В некоторых вещах я все еще доверяла науке своего происхождения больше, чем магии. Предположение терапевта о том, что мое состояние может быть связано не со стрессом — природу которого он не знал — а с изменением в моем женском здоровье, нуждалось в подтверждении. Кабинет врача был таким же белым и безликим, пахло антисептиком и холодным металлом. Доктор изучала результаты анализов. — Судя по уровню гормонов и клинической картине… — ее голос был ровным и бесстрастным. — …мы наблюдаем классическое начало перименопаузы. Это естественный этап, переходный период. Организм готовится к новому гормональному фону. Она продолжала говорить, что-то о заместительной терапии, о поддержке, о том, что жизнь на этом не заканчивается. Но до меня доносились лишь отдельные обрывки фраз. Ее слова — «перименопауза», «новый этап» — ударялись в сознание, но смысл их не доходил. Внутри звучало лишь одно, громкое и безапелляционное: «ПРИГОВОР». Это был приговор моей молодости. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Все эти годы я могла обманывать себя, гоняясь за карьерой, убегая от неурядиц в браке в работу, находя оправдание усталости в бесконечных дедлайнах. Но я все еще могла чувствовать себя молодой женщиной, просто очень занятой. Теперь же мое собственное тело, самый надежный и преданный инструмент, выносило вердикт: игра окончена. Дверь в одну из важнейших, самых сущностных глав моей жизни — той физической женственности, что определяла меня на глубинном уровне — с грохотом захлопывалась. Я механически кивнула, взяла листок с рекомендациями и вышла из кабинета. На улице светило солнце, и Лондон жил своей обычной жизнью. Но для меня мир изменился. Я шла по тротуару, сжимая в руке бесполезный листок, и чувствовала, как что-то тяжелое и холодное оседает на дне моей души. Это была не просто печаль, а прощание. Прощание с той частью себя, которая могла родить ребенка. С той женщиной, для которой будущее еще было распахнуто настежь. Теперь оно сузилось до предсказуемого коридора. И в этом коридоре было очень тихо, темно и очень одиноко. Я посмотрела на свое отражение в витрине магазина — на строгую, подтянутую женщину в деловом костюме, с идеально гладкой прической. И сама себе показалась чужой, пустой оболочкой, за которой больше не скрывалось ничего, кроме надвигающегося заката.

***

Дома пахло подгоревшей картошкой и сбежавшим молоком — Хьюго готовил ужин. Я бросила сумочку с листком рекомендаций на тумбочку в прихожей и прижалась лбом к прохладной поверхности двери. — Мам? Я вздрогнула и резко выпрямилась, заставляя лицо принять привычное собранное выражение. Из кухни показался Хьюго, на его футболке красовался принт с окками. — Ты в порядке? — спросил он, вероятно, уловив что-то не то. — Все хорошо, дорогой, — я попыталась улыбнуться, но получилось что-то кривое и натянутое. — Просто… поняла сегодня, что старею. Вот такие дела. Я потянулась к нему, чтобы обнять, как делала всегда, когда ему было грустно. Но теперь сыну пришлось наклониться, чтобы положить голову мне на плечо. Он был уже выше меня, а его объятия — немного неуклюжими, но крепкими. Хьюго отстранился и посмотрел на меня с таким серьезным выражением, что у меня сжалось сердце. — Ты не стареешь, — заявил он категорически. — Ты не можешь постареть. Ты же… легенда. Я фыркнула, смахивая набежавшую таки слезу. — Легенды тоже бывают старыми, милый. — Нет, — он покачал головой, и его рыжие волосы упали на лоб. — Знаешь, я вчера перечитывал про боевых драконов, и подумал… я даже близко не такой смелый, как ты. Тебе в моем возрасте пришлось летать на самом настоящем Украинском железнобрюхом, когда ты до смерти боишься высоты! А я… я даже к их вольеру боюсь подойти, такие они свирепые. И я… так горжусь тобой, мам. Очень. Он произнес это просто, по-детски искренне. Я снова обняла его, уже не скрывая дрожи в руках. Он всегда думал о драконах, измеряя жизнь шкалой их свирепости, скорости и огневой мощи, и в этом мире я стояла рядом с самым сильных из них. Такое сравнение не могло не вызвать улыбку. Мне вдруг захотелось горделиво добавить, что наряду с драконом я к тому же летала на гиппогрифе и фестрале, правда, точно так же умирая от ужаса… Но я промолчала. Хьюго был неправ, конечно. Я старела, и это было необратимо. Но в глазах сына я все еще оставалась героиней, укротившей дракона. И его уверенность в моих силах передалась мне: если я справилась со своим страхом, то и со всем остальным тоже.