Глава 22

Глупый, наивный порыв, рожденный под пьянящим тосканским солнцем и давящей атмосферой чужого семейного счастья, не выветрился за время пути в аэропорт. Напротив, он кристаллизовался в отчаянную надежду, которая привела меня к знакомым кованым воротам нашего дома в Сен-Тропе — к этой белоснежной, безупречной в прованским стиле вилле. Когда-то мне казалось, что этот камень и раствор и есть прочный фундамент для будущего, обещание жизни, которой я был достоин. Мы были достойны. Теперь же она стояла передо мной не более чем дорогой декорацией, будто взятой напрокат из чужой, благополучной пьесы. Я вошел без стука, на мгновение позволив себе ожидать привычную картину, отпечатавшуюся в памяти: Астория, укутанная в шелк, в кресле у окна, с книгой в тонких пальцах. Но в гостиной, залитой ослепительным средиземноморским светом, меня встретила идеальная пустота. Воздух не пах ни духами Астории, ни кофе, который обычно варили по утрам. Только сладковатый, удушливый аромат срезанных цветов в вазе. И пыль на крышке рояля — немой укор, напоминающий, что музыки в этих стенах не было уже очень, очень давно. Внезапное шуршание заставило меня вздрогнуть — настолько я успел погрузиться в гнетущую тишину этого места. Из-за угла, словно призрак, вызванный самим домом, появилась эльфийка в накрахмаленном переднике с вышитым гербом — не Малфоев. Гринграссов. — Хозяин! — эльфийка испуганно склонила голову, огромные глаза округлились от неожиданности. — Тесси не знала, что господин будет… — Где мадам? — я прервал ее, и мой собственный голос прозвучал грубо и неестественно громко. — И Скорпиус? Тесси заерзала, переминаясь с ног на ногу, ее пальцы нервно теребили край фартука. — Мадам… хозяйка Астория тут не живет, — несмело прошептала она. — Мадам все время в Ницце на работе. Или в своей квартире, — она сделала паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость, от которой мне стало горько и стыдно. — Она говорит, что здесь слишком много… эхо. Эхо. Одно слово. Одно маленькое, простое слово, которое прожгло до костей. Эхо наших ссор? Эхо моего молчания? Эхо невысказанных обид и пустых комнат? — А молодой господин Скорпиус… — голос Тесси вывела меня из оцепенения. Она указала худым пальцем в сторону огромного окна, за которым сияла безмятежная голубизна залива. — …он катается на той магловской доске. По волнам. Я стоял не в силах пошевелиться и чувствовал, как последние остатки рожденной в Тоскане надежды растворяются в тишине гостиной. Весь мой порыв, это наивное детское убеждение, что стоит лишь захотеть — и все можно будет вернуть, отмотать назад — разбилось вдребезги о простые слова эльфийки. «А чего ты хотел? — спросил я сам у себя. — Астория не из тех, кто будет сидеть у окна и ждать, когда ты засунешь подальше свою уязвлённую гордость и сделаешь первый шаг». Я стоял в центре собственного дома. Нет. Не дома. В центре идеально декорированной, дорогой, безжизненной раковины, из которой безвозвратно ушла жизнь, оставив после себя отполированный перламутр воспоминаний. Коридоры и комнаты были залиты солнцем, и со стен на меня смотрели призраки. Не те, что пугали в Хогвартсе, а куда более жуткие — призраки моего собственного рода. Старинные портреты семьи Малфой, вывезенные сюда, должно быть, еще каким-то моим прадедом. Многочисленные родственники, запечатленные здесь, на Лазурном берегу, в детском возрасте. Их лица, еще не отягощенные грузом фамильного высокомерия и темного наследия, были светлыми и беззаботными. Я вглядывался в них и с ужасом осознавал, что не помню имен. Эта галерея предков, которая должна была быть живой летописью, казалась мне собранием незнакомцев. Они улыбались с портретов — улыбками легкими, так несвойственными нашей «британской» части семьи, чьи изображения в родительском доме всегда были строги и надменны. И я понял. Здесь, в этом месте, под ярким средиземноморским солнцем, которое выжигало тени дотла, не было места для нашей темной магии. Оно вытравливало ее, как болезнь. Этот край изобилия, вина и радости был естественным антиподом всему, что веками копилось в наших родовых поместьях — сырых, темных, пропитанных тайнами и предрассудками. И это место было мне чуждо до мозга костей. Я был продуктом мрачных залов и тусклых коридоров. Моя душа, со всеми ее шрамами, страхами и той холодной тяжестью, что я всегда носил в груди, не знала, как существовать в царстве безудержного света. Я чувствовал себя чужеземцем в собственном доме, потомком, отринутым своими же улыбающимися предками, призраком, застрявшим между двумя мирами — темным, который я ненавидел, и светлым, в который я никогда не смогу вписаться. Изможденный долгим днем во Флоренции, легилименцией и дорогой, я нашел спасение в тени разросшегося жасмина, откуда открывался вид на бескрайнюю синеву моря. Голоса с портретов, казалось, доносились сюда шепотом, смешиваясь с жужжанием пчел и шумом прибоя. Я закрыл глаза, и последнее, что почувствовал, прежде чем сон сморил меня, — горькое осознание, что я сплю в тени, как и подобает существу, выросшему в полумраке.

***

Меня разбудил легкий толчок в плечо. — Отец? Я открыл глаза. Надо мной, заслоняя солнце, стоял Скорпиус. Он был мокрый, его волосы слиплись от морской соли, а в руках был та самая «магловская доска», о которой говорила Тесси. На лице сына сияла такая же улыбка, легкая и беззаботная, что и на лицах с портретов. — Скорпиус, — я сел, пытаясь стряхнуть оцепенение. Мы горячо обнялись, и я почувствовал на своей щеке прохладу его кожи, пахнущей солнцем, морем и свободой. — Ты загорел, — отметил я, и в моем голосе прозвучала невольная нота чего-то, похожего на зависть. Всего несколько дней, а его бледная кожа приобрела золотистый оттенок. В отличие от меня, сын не выглядел чем-то инородным на фоне этого яркого французского пейзажа. Гибкий, жизнерадостный, он мог с легкостью вписаться в любую обстановку — будь то каменные коридоры Хогвартса или сияющее побережье Франции. В этом проявлялась его сила, которой я был начисто лишен. Мы ужинали на террасе. Между нами царила комфортная тишина, изредка прерываемая его рассказами о серфинге. — Как всё прошло там? — спросил сын, поднимая указательный палец вверх. — Все в порядке, — ответил я. — Как бы я хотел ездить вместе с тобой на эти задания, — мечтательно сказал он. — В этом нет никакого развлечения, поверь, сын. Это презренная повинность, которая, я надеюсь, не перейдет к тебе по наследству. Скорпиус только пожал плечами. И тогда я задал вопрос, который беспокоил меня с самого приезда. — А мать? Ты видел ее? Он отложил вилку, его взгляд стал чуть более отстраненным. — Видел, — ответил он уклончиво. — Она очень занята в своем офисе. Но обещала приехать на выходные. Он произнес это без особой надежды, просто излагая информацию. И я понял. Он уже давно привык к ее отсутствию. Смирился с тем, что наша семья — это не единое целое, а три отдельные планеты, изредка пересекающиеся на одной орбите.

***

Мысли путались, смешиваясь с остатками усталости и сладким ароматом жасмина, доносившимся из сада. Лежа в темноте спальни, я цеплялся за последнюю соломинку. Завтра. Завтра все изменится. Я представлял это себе, как заклинание, которое должно сработать. Я приду к ней в офис без предупреждения. Не с пустыми руками — с таким букетом, от которого перехватит дыхание у всех ее сотрудников. Белые орхидеи, возможно. Или те экзотические лилии, что она любила. Я буду выглядеть не как муж, пришедший с повинной, а как поклонник, добивающийся своей дамы. «Я забронировал столик в L'Atelier, — скажу я, глядя ей прямо в глаза, не позволяя себе дрогнуть. — В восемь. Как в старые времена». L'Atelier — тот шикарный ресторан с панорамными окнами на залив, где мы ужинали во время медового месяца. Где она смеялась, а огни города отражались в ее глазах, и все казалось возможным. Эта картина — ее удивление, затем смущенная улыбка, возможно, даже навернувшаяся слеза — убаюкала меня. Это была наивная, отчаянная сказка, которую я рассказал самому себе, чтобы уснуть. Последняя иллюзия, за которую готов был ухватиться, даже зная, что она рассыплется в прах при первом же соприкосновении с реальностью. Но пока… пока я позволял себе в нее верить.

***

Утро пришло не с рассветом, а с обрывками беспокойного сна, в котором я пытался догнать Асторию по бесконечным, залитым солнцем коридорам, но ее фигура все время растворялась вдали. Я проснулся с тяжелой головой и тревогой, свернувшейся под ребрами. Завтрак на террасе со Скорпиусом проходил в почти полном молчании, под аккомпанемент щебета птиц и далекого шума моря. Сын методично уничтожал круассаны с таким сосредоточенным видом, будто это была его личная, очень важная миссия, а я пил кофе, чувствуя, как каждая капля горькой жидкости растворяется в кислой тоске, что клубилась у меня в желудке. — Какие планы на день, пап? — наконец нарушил тишину Скорпиус. — Хочу сделать твоей матери сюрприз, — выдохнул я, заставляя слова прозвучать увереннее, чем я чувствовал. — Забронирую столик в L'Atelier. На восемь. Скорпиус перестал жевать. Он поднял на меня взгляд — не удивленный, не одобряющий, а скорее оценивающий. Потом молча кивнул, отломил еще кусок круассана и снова принялся есть. — Как ты думаешь, она будет рада? Он отпил апельсинового сока, давая себе время на ответ. — Я думаю… тебе надо попробовать, — произнес он наконец. И в его голосе прозвучало какое-то взрослое понимание того, что некоторые уроки человек должен извлечь сам. Но по его взгляду я понял: он не верил в успех. И у меня появилось смутное, давящее ощущение, что сын просто давал мне возможность совершить эту отчаянную попытку, зная, чем она закончится. После завтрака он ушел на море, оставив меня наедине с моим планом. Я поднялся в спальню и начал готовиться. Принял душ, тщательно побрился, замечая в зеркале новые морщины у глаз — свидетельства бессонных ночей и тяжких мыслей. Затем надел свой самый светлый костюм — цвета сухого асфальта, и белую рубашку, намеренно отвергая свой привычный, мрачный стиль. Я пытался одеться так, как, по моим представлениям, должен выглядеть счастливый муж, идя на встречу с женой под солнцем Франции. И пока завязывал галстук, в памяти, словно укор, то и дело всплывали картинки из Тосканы. Блейз, смеющийся за столом, полном детей. Марта, вытирающая руки о фартук с безмятежной улыбкой. Простая теплота их жизни, которую я так отчаянно хотел примерить на себя, как чужое, но такое желанное одеяние. Я смотрел на свое отражение — на человека в идеальном пиджаке, с безупречной осанкой и пустотой в глазах — и понимал, что на самом деле собираюсь на костюмированный бал, который уже давно закончился.

***

После прохладной мглы каминной сети площадь Променад-дю-Пайон ослепляла. Воздух Ниццы был богат на ароматы и пах морем, цветами, дорогими духами и жареным миндалем. Солнце било прямо в глаза, заставляя щуриться, и я на мгновение почувствовал себя кротом, выбравшимся на поверхность в чужом и слишком ярком мире. Мой путь лежал в «Le Caprice», ультрасовременный бизнес-центр из стекла и стали в центре магловской Ниццы. По дороге я купил роскошные белые орхидеи. Наверное, в холодном британском климате такие могли бы вырасти только в волшебных оранжереях. Здесь же они были на каждом шагу. Над стойкой ресепшн, занимавшей всю стену, первого этажа висела сияющая серебром вывеска: «GrasSence». И снова Гринграсс — не Малфой. Рядом огромный экран демонстрировал немое шоу: капли росы на лепестках роз, превращающиеся в флаконы духов, и в центре этого великолепия — она. Астория. Ее лицо — ее бренд — все такое же безупречное, с ясным, спокойным взглядом, что и двадцать лет назад. «GrasSence: La magie de votre essence», — гласила подпись. «GrasSence: Магия вашей сущности». Я застыл, глядя на это сияющее изображение. Она выглядела не просто молодой. Она выглядела… совершенной. Самодостаточной. Иконой в храме, который построила сама. Я и представить не мог, что за эти несколько лет амбиции Астории выйдут далеко за рамки нашего маленького магического мира и позволят на равных конкурировать с такими магловскими гигантами, как Chanel и Dior. — Puis-je vous aider, monsieur? — голос администратора, молодой девушки с безупречным макияжем, вывел меня из ступора. Я заставил себя оторвать взгляд от экрана. — Oui. Je voudrais voir Madame Astoria. — Avez-vous un rendez-vous? — ее улыбка была профессиональной и непроницаемой. — Non. — Je crains que Madame ne reçoive sans rendez-vous, — вежливо, но твердо ответила она. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Здесь, в королевстве Астории, моего лица никто не знал. Но фамилию должны были. — Mon nom est Malefoy, — произнес я, вкладывая в слова всю надменность, на которую еще был способен. Девушка не дрогнула, но ее глаза чуть расширились. Она наклонилась к своей коллеге, и между ними пробежал быстрый, тихий шепот. Я поймал обрывки: «…le mari…» — «…vraiment?..» Когда она выпрямилась, ее улыбка осталась прежней, но в глазах появилось что-то новое — любопытство и осторожность. — Bienvenue, Monsieur Malefoy, — сказала она, и указала на роскошный лифт. — Le bureau de Madame Astoria est au deuxième étage. À gauche après l'ascenseur. Двери лифта, словно ворота в крепость, отворились. Я чувствовал себя просителем, получившим временный пропуск в чужой, идеально выстроенный мир, где для меня не было предусмотрено места. Дверь в ее кабинет была приоткрыта. Прежде чем войти, я услышал голос — ровный, деловой. Она обсуждала что-то с двумя сотрудниками, и в ее интонациях не было ни капли мягкости. Это был голос лидера. Я показался в дверном проеме. Взгляд Астории скользнул по мне, и в ее глазах не мелькнуло ни удивления, ни радости. Тесси, должно быть, предупредила о моем приезде. — Прошу прощения, — вежливо прервала она подчиненных, — дайте мне, пожалуйста, минут пять. Когда мы остались одни, она подошла ко мне, как подходят к знакомому на светском рауте, и поцеловала в обе щеки. Легко, бегло, едва касаясь губами моей кожи. Французский ритуал, лишенный всякого личного отношения. Так близко я мог разглядеть ее. И она была… ровно такой, как на тех сияющих картинках в холле. Загар лежал на ее коже ровным золотистым слоем, подчеркивая высокие скулы и ясные голубые глаза. Волосы, цвета спелой пшеницы, мягко струились по плечам. На ее фоне, в своем светло-сером костюме, я чувствовал себя бледной, неуместной тенью, случайно забредшей в этот дворец успеха и красоты. Я протянул ей букет. Она улыбнулась той же профессиональной, вежливой улыбкой, какой улыбались администраторы внизу. — Merci, — сказала Астория и положила цветы на край стола. Жестом указала мне на низкое кожаное кресло для посетителей, а сама вернулась за свой массивный письменный стол, заваленный бумагами и образцами. — Ты так неожиданно приехал, — начала она, сложив руки перед собой. — Что-то случилось? — Был в Тоскане, у Забини. Решил заглянуть, пока Скорпиус как раз здесь. — Надолго планируешь остаться? — ее тон был ровным, как будто она спрашивала о погоде. — Это зависит от тебя, — выдохнул я. — От меня? — она чуть приподняла изящные брови. — Чего ты хочешь, Драко? И в этот миг я почувствовал, как во мне что-то обрывается. В своей голове я, как дурак, рисовал иные картины: она бросится мне на шею, ее глаза наполнятся слезами, она скажет, как скучала… Глупец. — Я хотел провести время с тобой, Асти, — мой голос внезапно осип. — Поужинаем сегодня в L'Atelier? Она не двигалась и смотрела на меня, а потом перевела взгляд на толстый кожаный ежедневник, лежавший по правую руку. — К сожалению, сегодняшний вечер занят. У меня встреча с владельцем фабрики по производству материала для парфюмерной упаковки. — Я… я мог бы составить вам компанию, — я попытался уцепиться за эту жалкую возможность. Астория наконец подняла на меня глаза. — Боюсь, это сугубо деловая встреча. Я должна быть полностью сконцентрирована, а рядом с тобой… — она сделала крошечную паузу, — …буду отвлекаться. — Когда же… когда мы сможем увидеться? Она снова погрузилась в изучение своего расписания, листая страницы с видом человека, решающего головоломку. — Вторая половина воскресенья у меня свободна. — Отлично, — я кивнул, чувствуя, как во рту пересыхает. — Ты приедешь в поместье? — Хорошо, — ответила она, закрывая ежедневник. — Но вряд ли я смогу остаться на ночь. В понедельник рано утром у меня совещание с оптовыми заказчиками. — Значит… до воскресенья? — сказал я, поднимаясь. Мое кресло для посетителей мягко вздохнуло, отпуская меня. — До воскресенья, Драко. Я вышел, не оглядываясь. Стоя в сияющем холле, среди блеска и успеха, которые Астория построила без меня, я понимал: мы не расстались. Расстаются двое, чьи жизни еще переплетены. Наши же жизни уже давно текли по разным руслам. Я был не мужем, пришедшим на свидание к жене, а всего лишь событием в ее календаре. И вторая половина воскресенья, которую она мне так милостиво выделила, стала официальным подтверждением моего статуса в ее жизни — статуса постороннего, визитёра, чье присутствие нужно дозировать и планировать.