Глава 23

На неделе, когда Джинни была занята, у меня выдался свободный вечер. Торопиться в пустой дом не имело смысла, поэтому я решила прогуляться по центру Лондона после работы. Свинцовое небо давило на плечи, но мне не хотелось брать с собой зонт — от теплого летнего дождя еще никто не умирал. Я сняла мантию — символ взрослой жизни — и надела простой плащ, купленный когда-то в «Маркс и Спенсер». Сегодня я была просто женщиной. Одной из толпы. Ноги сами понесли меня по знакомым, заученным в детстве маршрутам. Вот парк, где мы с мамой кормили уток. Вот набережная, где я в одиннадцать, задрав голову, представляла себе будущее — яркое, грандиозное, как здание Парламента. Улицы пахли едой, бензином и влажным асфальтом — обычные запахи для тысяч горожан. Я зашла в первое попавшееся кафе с большими окнами, где наверняка не ступала нога волшебника. Заказала американо и устроилась в углу, прильнув к стеклу, как к аквариуму. Люди сновали туда-сюда, живя своей простой жизнью в одном-единственном мире. А я сидела по эту сторону стекла — как в зазеркалье — и пыталась понять: «Кто я теперь?». Вопрос, который годами тлел под рутинными заботами, отчетами, заседаниями и списками дел, наконец прорвался наружу. Он висел в воздухе, смешиваясь с ароматом кофе. Я смотрела на свое отражение, наложившееся на спешащих куда-то прохожих, — на усталое лицо, на глаза, в которых потух тот огонек, что когда-то горел в девочке с набережной. Я пыталась до нее дотянуться, до той, кем я ощущала себя до Хогвартса. До той, для которой будущее было чистым, немыслимо огромным полем возможностей. Но эта чистота была обманом. Теперь я смотрела на нее через призму всех прожитых лет. Через войну, укравшую юность. Через брак, ставший тихой пристанью, а не морем любви. Через карьеру, которая оказалась и спасением от одиночества, и позолоченной клеткой. Через тихий приговор врача, навсегда захлопнувший одну из самых важных дверей. Я искала себя в витринах, в глазах незнакомцев, на дне керамической чашки. И находила лишь осколки: Ученица. Героиня войны. Чиновник. Мать. Жена. А где же я? Та, что существует отдельно от всех этих званий и ролей? Я провела пальцем по запотевшему стеклу, стирая собственное размытое отражение. Мир за окном был таким настоящим, осязаемым. А моя собственная жизнь вдруг показалась мне иллюзией, карточным домиком, построенным по всем правилам логики и целесообразности. И меня охватила такая тоска от мысли, что та девочка с набережной, полная дерзких надежд, могла бы с недоумением и жалостью разглядывать женщину, в которую превратилась. Что делать с этим телом, которое вдруг объявило мне, что его главная миссия завершена? Примириться? Бороться? И если бороться, то с чем? С природой? Со временем? Это все равно что пытаться заклинанием остановить прилив. Заместительная терапия? Уколы красоты? Зелья молодости? Превратить себя в вечно цветущий, искусственно поддерживаемый сад? Но разве в этом смысл? Мысли о здоровье тут же наматывали на себя другую, еще более болезненную нить. А что делать с этим «новым этапом», который звучит как вежливое проклятие? Я всегда была девочкой с планом. Учиться, сдать экзамены, победить Того-Кого-Нельзя-Называть, построить карьеру, выйти замуж, родить детей. План выполнен. А что в бонусном раунде? Тишина. Пустота. И осознание того, что я так и не спросила себя: хочу ли я вообще играть в эту игру. И за всем этим, тихим, но неумолимым фоном, пульсировала самая свежая, самая незаживающая рана. И что делать с… разбитым сердцем? Эта фраза казалась такой мелодраматичной, такой неподходящей для меня, раньше не знавшей этого мучения. Но другого я подобрать не могла. Мое сердце было разбито. Даже не из-за остывшего брака, а из-за растаявшего призрака возможности. Из-за того единственного человека, который увидел не только мой ум, но и всю ту боль, что я ношу внутри. И который носил такую же. Казалось, за последние полтора месяца какая-то невидимая рука взяла мою аккуратно расчерченную карту жизни, скомкала ее и швырнула под ноги. Все, что казалось незыблемым, рухнуло, оставив меня одну посреди руин. Я сидела и смотрела, как за окном темнеет, зажигаются огни, и по стеклу начинают струиться первые капли дождя. Внутри не было ни злости, ни отчаяния. Я была как тот планетарий — снаружи величественное здание, а внутри — темный, пустой купол, где крутятся равнодушные планеты, так и не складываясь ни в одно понятное созвездие будущего. Я допила кофе до дна, до самой горькой гущи, с которой пришло не менее горькое понимание: чтобы найти себя, мне придется разобрать по кирпичику все, что я так старательно строила. Я не знала, что делать дальше, с чего начать. Единственное, что я чувствовала наверняка — назад пути нет. Та женщина в серой мантии, что уверенно шла по коридорам привычной жизни, умерла. А новая еще не родилась. И этот промежуток, это «между» было самым одиноким местом во всей вселенной. По дороге к дому я подошла к перекрёстку, подняла взгляд, чтобы проверить сигнал светофора. И застыла. Напротив, на гигантском экране, сияла женщина. Безупречная. Фарфоровая кожа без единой поры, гладкие волосы, ниспадающие на обнажённые плечи. Она держала у лица изящный флакон, её глаза были прикрыты, а на губах играла загадочная улыбка. И пока она вдыхала аромат, за её спиной появлялись невероятные цветы — алые пионы, синие ирисы, золотые орхидеи. «GrasSence», — загорелась элегантная надпись. А ниже, курсивом: «Астория Гринграсс. Магия, ставшая реальностью». Мир вокруг меня замедлился, гул машин стих. Так вот она какая — жена Драко. Не только имя, не абстрактная «супруга», а живое воплощение изящества, красоты и… молодости. Она не просто существовала — она царствовала над скучной толпой прохожих. И тут мой мозг молниеносно провёл черту. Он поставил нас рядом — её, сияющую на экране высотой в три этажа, и меня, стоящую на промокшем тротуаре в старом плаще, с седеющими прядями, выбивающимися из-под капюшона, лицом со следами бессонных ночей, лет напряжённой работы и тихого отчаяния. Результат был унизителен и абсолютно очевиден. В любой из вселенных, в любой альтернативной реальности, я проиграла бы ей. Проиграла с разгромным счётом. И тогда, сквозь горечь и зависть, прорвался самый мучительный, самый нелепый вопрос: Как? Как Драко, живший рядом с этим совершенством, мог хоть на секунду обратить внимание на меня? Это осознание добило меня окончательно. Оно перевело всю нашу историю, все те взгляды, слова и прикосновения в разряд жалости. Глупой, нелепой, унизительной ошибки с его стороны. Или, что было ещё хуже, минутной слабости. Я не помнила, как дошла до дома. Дверь захлопнулась за мной, и, не снимая плаща, я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. И наконец разрешила себе то, что сдерживала все эти недели — зарыдала. Не изящно, не тихо, а с надрывом, с судорожными всхлипами, которые выливали наружу всю накопившуюся боль — от потери молодости, от краха иллюзий, от осознания собственного несовершенства и от горькой, детской обиды на несправедливость мира, в котором ты всегда, всегда оказываешься недостаточно хороша.