Глава 24

Три дня до воскресенья растворились в ослепительной синеве моря и жарком солнце. С утра мы уходили на пляж, и Скорпиус, сияющий от восторга, взялся за невозможное — учить меня стоять на магловской доске для серфинга. Снова и снова я падал в прохладную соленую воду, барахтаясь, как щенок. И что удивительнее всего — я смеялся. От всей души. Грубые французские ругательства, которые я ронял, теряя равновесие, и заразительный хохот Скорпиуса были лучшим лекарством, вымывающим из меня горечь встречи в офисе Астории. — Смотри прямо на горизонт, а не на ноги! — командовал сын, и в его голосе звучала непривычная властность, смешанная с заботой. И я смотрел. В какой-то миг мне удалось устоять, почувствовав, как доска послушно скользит по маленькой волне. Это было сродни магии — магии простого человеческого усилия и доверия. Я ловил взгляд сына и видел в нем гордость. Впервые в жизни он чему-то учил меня. И это ощущение — его терпеливые объяснения, его уверенная рука, поддерживающая меня за локоть — было так же поразительно и прекрасно, как когда я сам учил его, маленького, подниматься в воздух на его первой метле. Тогда я дарил ему небо, теперь он дарил мне море. И в этом обмене дарами, спустя годы взросления и неизменного отчуждения, мы снова нашли путь друг к друг.

***

По вечерам, когда жара спадала и воздух наполнялся ароматом жасмина, мы с сыном засиживались на веранде. Между нами на столе возникали целые поля сражений — то в виде карточных пасьянсов, то загадочных магловских игр с фишками и кубиками, правила которых Скорпиус объяснял мне с безграничным терпением. Я слушал его и про себя удивлялся, откуда он знает все эти сложные, не связанные с магией вещи. Сын с легкостью оперировал терминами вроде «инвестиций», «акций» и «логистики», объясняя мне стратегию в «Монополии». Я ловил себя на мысли, что он, наследник чистокровного рода, возможно, понимает в магловском бизнесе куда больше меня. Но задать прямой вопрос не решался. Ведь это я сам когда-то, ломая многовековые предрассудки, твердил ему, что сила — в знаниях, а границы между мирами существуют лишь в головах глупцов. Теперь же Скорпиус превзошел меня в следовании этому завету, и спросить его «откуда ты это знаешь?» значило бы проявить невежество и лицемерие. Тисси, будто побаиваясь меня, бесшумно появлялась, чтобы оставить поднос с закусками и кувшин холодного лимонада. Потом так же бесшумно растворялась в недрах дома, оставляя нас наедине с ночными звуками и мерцающими вдали огнями яхт. В такие мирные часы, под аккомпанемент стрекота цикад, я несколько раз пытался заговорить с сыном о его будущем. Отложив карты, спрашивал его, кем он видит себя через год, куда все-таки решил поступать. Но каждый раз Скорпиус, не поднимая глаз от игрового поля или своей колоды, лишь отшучивался. — Отец, сейчас время каникул. Давай не будем портить вечер скучными разговорами. Я все расскажу, когда придет время. Обещаю. В его тоне не было непочтительности, только твердая, спокойная уверенность человека, который сам решил, когда и чем он готов поделиться. Я отступал, чувствуя странную смесь досады и гордости. Он вырос. У него были свои секреты, свои планы, и он больше не был тем маленьким мальчиком, который доверял мне все свои мысли. На смену детской зависимости пришло уважение к личным границам. И пусть это причиняло мне боль, таков был — горький, но естественный — порядок вещей.

***

Если дни были спасением, то ночи становились испытанием. Пока Скорпиус спал безмятежным сном юности, я проваливался в бездну собственных сомнений. Днем море и смех сына смывали тревогу, но с наступлением темноты она возвращалась, многократно усиленная тишиной. Я ворочался в постели, проигрывая в голове бесчисленные версии грядущего разговора с Асторией. Что я скажу? С чего начну? С извинений? С попытки все объяснить? А что она подумает? Чего она хочет на самом деле? И самый пугающий меня вопрос: чего хочу я сам? Ответа не было. Только вихрь из обрывков фраз и образов, который затихал под утро, даруя пару часов зыбкого, тревожного сна. Воскресенье приближалось. Мы со Скорпиусом договорились заранее — он уйдет к друзьям, которых уже успел найти за эти дни. Его тактичность была одновременно трогательной и тяжелой. Он давал нам пространство, которого, как я теперь понимал, у нас и так было в избытке. И одновременно не хотел быть свидетелем ни, возможно, страстной сцены примирения, ни, скорее всего, громкой сцены выяснения отношений. Я попросил Тисси приготовить на ужин все самые любимые блюда Астории, надеясь хотя бы на кулинарном уровне создать иллюзию прежней жизни в Британии. Однако, когда я заглянул на кухню, меня ждало новое открытие. Моя просьба вызвала у Тисси легкое замешательство. — Хозяйка Астория, — робко прошептала эльфийка, — теперь предпочитает другое. Вместо привычных ростбифа и йоркширского пудинга на столе красовалась тарелка с устрицами на сверкающем льду, рядом блюдо с рагу из кролика в бургундском вине. В воздухе витал аромат трюфелей и чесночного соуса. Это был не ужин, а настоящая декларация ее нового мира, ее изменившегося вкуса, более утонченного, более французского, абсолютно чуждого тому образу жизни, что мы когда-то делили. Я стоял и смотрел на этот праздничный стол, накрытый для двоих в пустом доме, и понимал, что готовлюсь встречать не свою жену, а изящную, красивую незнакомку, чьи предпочтения мне приходилось узнавать со слов служанки. Сердце сжималось от щемящего чувства потери чего-то, что, однако, исчезло так давно, что я даже забыл, когда именно.

***

Астория появилась из камина ровно в назначенное время, без опозданий и без поспешности. Как деловой партнер, прибывший на встречу. Ее белый костюм был безупречен и словно подчеркивал, что за окном — не теплый воскресный вечер, а разгар рабочей недели. И снова этот ритуал — два легких, бесстрастных поцелуя в щеки. Ее духи пахли настолько дорого, что в них было невозможно определить ни одной знакомой ноты. Я стоял, чувствуя себя неуклюжим ухажером, не знавшим, с чего начать. Слова, которые я репетировал ночами, вылетели из головы. — Ужин готов, — наконец выдавил я. Она подошла к столу, и ее взгляд скользнул по изысканным блюдам. Не по мне. Затем она повернулась к Тисси, которая робко стояла в дверном проеме. — Merci, Tissie. Tout a l'air délicieux, — сказала Астория эльфийке, и в ее голосе прозвучала забытая мной теплота. Она села. Я, движимый старой привычкой, потянулся к бутылке охлажденного совиньон-блана. — Вина? Астория покачала головой, и ее взгляд снова стал ясным и непроницаемым. — Нет, спасибо. Я уже много лет не пью. Дела бизнеса требуют всегда трезвого ума и собранности. Я не могу позволить себе роскошь расслабляться. Даже здесь. По ее тону я понял, что она говорила не только об алкоголе. Она не могла позволить себе расслабиться со мной. Рядом со мной. Потому что я олицетворял ту боль, то горе, ту пучину отчаяния, в которой она когда-то чуть не утонула. Чтобы выжить, она построила эту крепость — из строгих костюмов, трезвого ума, безупречного контроля. И в этой крепости для меня не было места. Я был частью бури, от которой она спаслась, заперев все двери. — Так о чем ты хотел поговорить? — спросила Астория, отламывая кусочек хлеба. — О нас, — выдохнул я, откладывая приборы. Аппетит бесследно исчез. — О нас? — она произнесла это слово с легкой, почти неуловимой ноткой удивления, словно «нас» было абстрактным философским понятием, которое она давно не рассматривала. — Да. О тебе и обо мне. Астория сделала неглубокий, но заметный вдох и откинулась на спинку стула, сложив руки на коленях. — Хорошо, — согласилась она, и ее взгляд стал прямым, деловым. — Давай поговорим о нас. В этот миг я снова почувствовал себя полным идиотом. За эти годы она не просто построила бизнес — она отточила навыки ведения переговоров, где главным правилом было сохранять хладнокровие и постоянно перекидывать инициативу на противоположную сторону. Не в силах вынести давящее молчание, я отступил на знакомую, безопасную территорию. — Как… как идут дела в бизнесе? Ее лицо заметно оживилось. — Спасибо, что спросил. За прошлый год мы удвоили прибыль. Теперь я всерьез рассматриваю вопрос о расширении производственных мощностей. Наша новая линия духов, — она произнесла это с особой теплотой, — уже входит в топ-10 по продажам в Европе. В ближайшие пару лет я планирую выходить на рынок США. Она говорила ровно, фактами, но в ее глазах горел огонь. Знакомый огонь гордости, нежности и безграничной преданности. Я слушал, и сердце мое щемило от понимания: Астория говорила об успехах своего бизнеса так, как мать говорит о достижениях своего ребенка. С той же самоотдачей, с той же безусловной любовью. GrasSence был ее детищем. Ее выстраданным, взлелеянным ребенком, который жил и развивался. Ее, но не нашим. В этом красивом, просторном доме, за этим ужином у нас не было ничего общего. Нашего ребенка мы потеряли много лет назад. А ее новое дитя — этот бренд, эта империя красоты — было создано и взращено без моего участия. Я был просто сторонним наблюдателем на его триумфальном шествии. — А как твои дела? — наконец спросила Астория. И у меня не было ответа. Ничего, что могло бы прозвучать так же весомо, как «удвоила прибыль» или «выхожу на рынок США». Моя жизнь состояла из рутинных задач бизнеса, секретных миссий министерства и пустого дома в Лондоне. — Я… в порядке, — только и смог я выжать, и слова прозвучали жалко и бледно. Астория лишь кивнула, словно и не ожидала иного, и снова вернулась к своей устрице, извлекая ее из раковины одним точным движением. — Насколько я понял… — я начал и поперхнулся, удивляясь собственному осипшему, слабому голосу. — Ты не планируешь пока возвращаться в Британию? — Я не могу оставить бизнес. Производство, поставщики сырья, отдел продаж — все здесь. И я им нужна. Каждый день. — Дома ты тоже нужна. — Мой дом здесь, Драко, — отрезала она, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала сталь. Я не выдержал. Опустил локти на стол и с отчаянием провел ладонями по лицу, чувствуя, как выдаю свое смятение. Астория наблюдала за этим несколько секунд, а затем решительно отодвинула тарелку. Она аккуратно сняла салфетку с колен, оставив ее рядом с приборами. Сложила руки на столе, приняв позу человека, готового подвести черту. — Давай начистоту, — ее голос был спокойным, но четким. — Зачем ты приехал? — Я… хотел узнать, как твои дела, — слабо ответил я, цепляясь за эту жалкую ложь. — Ты мог прислать сову, — парировала она. — Я хотел увидеть тебя. Астория сделала глубокий, усталый вдох и медленно закрыла, а затем открыла глаза. — Драко. Скажи честно. Зачем ты приехал? И тогда мир поплыл. Казалось, пол под моим стулом начал вращаться, а стены гостиной закачались. — Я хотел… — ком в горле душил меня, мешая говорить. — Хотел спросить… Может быть… Может, мы могли бы попробовать все начать сначала? Астория хмыкнула, но на ее лице не было и тени улыбки. — Начать сначала? — голос не повысился ни на децибел, но от ее ледяного тона по коже побежали мурашки. Она медленно поднялась из-за стола, и ее фигура, залитая светом люстры, вдруг показалась мне угрожающей. — Ты приезжаешь сюда без предупреждения, с этими… цветами, с этим нелепым заявлением, и я должна это слушать? А ты хотел меня слушать, Драко? Хотел, когда я нуждалась? Когда моя душа разрывалась на части, ты хотел начинать сначала? НЕТ! Она ударила ладонью по столу, и хрустальные бокалы звякнули. — Ты выбрал утопить себя в виски. А потом пошел в какой-то магловский тату-салон и набил себе на тело цветного дракона. Вот каким был твой выбор! Прятаться за бутылкой и рисунками на коже, пока я… пока я… — Только так я мог справиться! — выкрикнул я, вскакивая. Боль, которую я годами носил в себе, прорвалась наружу. — Ты не представляешь, каково мне было! — Я не представляю? — ее голос сорвался на крик. Лицо, всегда такое безупречное, исказилось от ярости и боли. — Я НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮ?! О, я знаю, каково это, Драко, когда тебя вынуждают родить ребенка, сердце которого уже не бьется! Ты слышишь? Его сердце уже не билось! А мое — разорвалось! Эти слова выбили из-под ног всю почву. Я почувствовал, как по щекам горячо покатились слезы. Астория же стояла, раскрасневшаяся, ее ноздри раздувались, а грудь тяжело вздымалась. — Я… я не мог быть рядом, — прошептал я, и голос мой сорвался. — Мое присутствие причиняло тебе еще большую боль. Ты сама кричала мне тогда… что это я виноват. Что это расплата за все преступления Малфоев. Она смотрела на меня, не отрываясь, и в ее глазах бушевала буря. — И я… я согласился с тобой, — признался я, чувствуя, как давняя рана разверзается вновь. — Потому что в тот момент это казалось единственным выходом. Я не хотел причинять тебе новые страдания, поэтому… отстранился. И справлялся. Как мог. Один. Мы стояли по разные стороны стола — двое людей, разбитых общей трагедией, но так и не сумевших разделить свое горе. Мы хоронили нашего ребенка порознь, и в этом одиночестве похоронили и друг друга. Астория слушала, и постепенно гнев в ее глазах начал угасать, сменяясь чем-то другим — бездонным разочарованием. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было прощения. В нем было узнавание той же бездны, в которую смотрела она сама. — Я знаю, — тихо сказала она. — Знаю, что ты справлялся. И я справлялась. Как могла. Она медленно провела рукой по идеальным локонам, и в этом жесте была такая безысходная грусть, что мне снова захотелось плакать. — Так чего же ты хочешь, Драко? — спросила она, и ее вопрос прозвучал как последняя, искренняя попытка докопаться до сути. — Чего ты хочешь теперь? Я открыл рот. Я должен был ответить. Сказать, что хочу ее назад. Хочу, чтобы все было как раньше. Хочу прощения. Хочу, чтобы эта боль наконец отпустила. Но слова застряли у меня в горле огромным и бесформенным комом, не давая дышать. Какой смысл сейчас что-то просить? Какие слова могли бы исцелить шрамы, которые стали частью нас? Я молчал, и, должно быть, в моих глазах читалась вся моя растерянность, вся моя пустота. Астория смотрела на меня еще несколько секунд, словно ожидая ответа. Потом ее плечи чуть опустились. Она медленно повернулась и направилась к камину, не оглядываясь. Не говоря «до свидания». Она просто взяла щепотку порошка, бросила его в пламя, которое тут же вспыхнуло изумрудным светом, и четко, без колебаний, произнесла: «Le Caprice». Я остался стоять один в тишине гостиной, пахнущей устрицами и дорогими духами. Вопрос «Так чего же ты хочешь, Драко?» жужжал, как назойливая муха в моем сознании. Но у меня не было ответа.