Глава 30

Вечер субботы застал меня перед гардеробом. Выбор был лишён любых раздумий — только чёрное. Цвет траура по иллюзиям. Камуфляж из отличного кроя и дорогой ткани, за которой можно спрятать дрожь в пальцах. Одевался методично, слой за слоем, как облачаются в доспехи. Ткань легла привычным весом, успокаивающе обтянув плечи. Это была не просто одежда. Броня. Перед тем как надеть пиджак, я взглянул на правую руку. Белый бинт — уродливый свидетель слабости. Без слов, одним усилием воли, я сплел иллюзию — искусство, в котором Малфои были мастерами испокон веков. Кожа на костяшках стала ровной и цельной, мышцы на запястье — упругими. В зеркале стоял незнакомец. Холодный. Собранный. Респектабельный до зубного скрежета. Я знал, что ждет меня в «Трех Метелках» — море алозолотых галстуков. Там будут смотреть на меня. Не все, но многие. С молчаливым презрением, с жалостью, которая хуже ненависти, с немым вопросом: «Что ты здесь забыл?». Наверняка, им все равно, что «Малфой давно исправился», как писали газеты. Для них я по-прежнему Пожиратель Смерти. Сын Пожирателя Смерти. Призрак, которому по недоразумению позволили выйти на свет. И тут я почувствовал это. Глубоко внутри, под слоями самоконтроля, самобичевания и бесконечной «работы над собой», что-то шевельнулось. Знакомое. Колючее. Цепкое. Порода, в которой меня вырастили: холодный расчёт, наслаждение от превосходства, умение превращать собственную боль в оружие и направлять его на других. Та часть меня, что когда-то наслаждалась властью, что находила сладость в чужих унижениях. Та самая, что делала меня истинным слизеринцем не по цвету галстука, а по образу мыслей. Долгие годы я пытался её задавить, запереть, притворяясь, что её больше не существует. Но сейчас, глядя на своё чёрное отражение, понял: я не могу убить то, что является моим скелетом. И я не просто вспомнил о ней. Я ее призвал. Губы дрогнули в привычном оскале без капли тепла. Не улыбка, а обнажение клыков. Безразличная насмешка над их жалостью, над их дружбой, над всем миром и собственной уязвимостью. Эта тьма внутри сегодня не будет моим проклятием. Она станет моей опорой. Я отвернулся от зеркала и вышел из комнаты, готовый к представлению, где у меня была одна-единственная роль: быть Драко Малфоем.

***

Я прибыл в Хогсмид через каминную сеть. Желания ехать на поезде не было ни малейшего — слишком свежи и болезненны были воспоминания о наших с Грейнджер поездках, о её смехе и прикосновениях. «Три метлы» светилась огнями, а на гостинице по соседству висело объявление о том, что она арендована на весь уик-энд для участников мальчишника. Невилл стоял у входа, сияющий, в новой мантии, с доброй и немного смущённой улыбкой. Он со значением посмотрел на карманные часы, а потом на меня. Я протянул руку для формального рукопожатия, стараясь сохранить дистанцию, но Долгопупс, казалось, не заметил моего жеста или проигнорировал его. Не задумываясь, он сгрёб меня в свои объятия. Я на мгновение окаменел. Всё моё тело инстинктивно застыло в ожидании удара, мышцы сжались. Но удара не последовало. Был только запах — свежего воздуха, земли и чего-то простого, человеческого, что всегда витало вокруг Невилла. И что-то во мне дрогнуло. Может, от неожиданности, а может, от этой навязчивой, простодушной радости, что исходила от Долгопупса. Мышцы поневоле расслабились, и я похлопал его по спине в ответ, коротко и неловко, остро чувствуя всю нелепость этого жеста и собственное бессилие перед дружеским порывом. — Спасибо, что приехал, — сказал Невилл. — Извини, что опоздал. Я расправил плечи, сглаживая неловкость от объятий насмешливой фразой. — Вы полны сюрпризов, господин директор. Прямо-таки служебный роман. Не ожидал от вас такой… смелости. Невилл лишь улыбнулся, его глаза по-прежнему светились спокойным счастьем. — Что поделать. Когда ты влюблён, все условности уходят на второй план, — ответил он. Фраза отозвалась в моей груди двусмысленным эхом. Условности… Именно их я всегда боялся нарушить. Ради репутации, ради статуса, ради того, чтобы не дать этому миру законного повода вонзить мне нож в спину. И куда это меня привело? К пустому дому и разбитому зеркалу. А Невилл… этот нескладный, когда-то неуверенный в себе парень, просто… отбросил их. И обрел счастье. — И давно это у вас с Ханной? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как светская любезность, а не формальность. — Довольно давно, если честно, — Невилл посмотрел куда-то вдаль, словно вспоминая что-то приятное. — Просто раньше не афишировали. Я почувствовал странную смесь искренней радости за друга и едкой горечи за себя. — Поздравляю тебя, дружище, — произнёс я искренне. — Спасибо. Знаешь, — он понизил голос, становясь серьёзным. — Я бы, наверное, не решился сделать Ханне предложение, если бы не ты. — Я? — непонимающе уставился на него я. Он что-то знает? — Нет, не в том смысле, — поспешно добавил Невилл, видя моё напряжение. — Просто… наблюдая за тобой в последний визит, я понял, что не хочу ждать много лет, чтобы быть счастливым. Жизнь, она… чертовски коротка. И слишком хрупка, чтобы тратить её на ожидание. Он хлопнул меня по плечу, а его слова словно оцарапали мне сердце. Долгопупс не подозревал, насколько метко попал. Я сжал челюсть, чтобы не выдать ни единой эмоции, и молча кивнул, чувствуя, как знакомая пустота внутри заполняется едкой пеной зависти и сожаления. — Ладно, пора начинать мальчишник. Ты готов? — спросил Невилл, не уточняя, к чему именно мне нужно быть готовым. Я почувствовал, как по спине пробежал озноб. Привычная маска холодности сама наползла на лицо, замораживая всё живое внутри под слоем показного высокомерия. — С первого курса, — ответил я и провел рукой по галстуку. Ткань тут же сменила черный цвет на изумрудно-зелёный.

***

Войдя внутрь, я невольно усмехнулся про себя. Если бы все собравшиеся надели свои форменные цвета, это гигантское бордово-золотое пятно гриффиндорского ликования, наверное, было бы видно с луны. Большинство прибывших были выпускниками школы разных лет — шумные, громко смеющиеся, хлопающие друг друга по спинам. Я чувствовал себя белой вороной в своём черном костюме — чужаком на дружеском пиру. Невилл лишь хмыкнул и закрыл дверь. — Штрафную для опоздавшего, — объявил он, с, как мне показалось, смутной надеждой следовать безобидному обычаю. Но это не удалось. Гул голосов, смех, музыка — всё это на мгновение замерло, подавленное тяжестью моего появления. Десятки пар глаз уставились на меня с напряжённым, колючим недоумением. В наступившей тишине мой взгляд скользнул по знакомым — и не очень — лицам. Вот Дин Томас, Оливер Вуд, вот несколько человек из параллельного потока, чьи имена стёрлись из памяти. И вот он. Уизли. У стойки, окаменевший, с полуподнятой кружкой и чистейшим изумлением на лице. Первым пришел в себя Симус Финниган. Его правую щеку украшал изогнутый шрам, придавая ему воинственный вид. Он решительно направился ко мне через зал, и я непроизвольно выпрямился, готовясь к словесной перепалке, а то и к удару. Но в его глазах не было ничего, что я ожидал увидеть: ни старой ненависти, ни подозрительности, ни даже снисходительного любопытства. Он остановился в шаге и просто протянул руку. — Малфой, — кивнул он. — Финниган, — ответил я на рукопожатие, будучи всё ещё настороже. Затем он развернулся, схватил со стойки две стопки с огневиски, одну сунул мне. Я принял свою порцию на чистом рефлексе. — Спасибо, — сказал Симус, просто и прямо глядя мне в глаза. Я замер. Мозг, натренированный на расшифровку подтекстов и оскорблений, дал сбой, встретив благодарность. — За что? — Моя Мэйв, ловец в команде Когтеврана, — пояснил он, и его грубоватое лицо смягчилось в смущённой улыбке. — Она мне все уши прожужжала про новую форму, про мётлы последней модели. Всё благодаря твоему фонду поддержки школьного квиддича. Дочь говорит, ни у кого нет такого снаряжения. Так что… да. Спасибо. Я почувствовал, как по щекам разливается жар смущения. Это было… ново. Неловко. И до странности приятно. Я кивнул, не в силах подобрать слов. — За школу и её директора! — громко крикнул кто-то из толпы, поднимая кружку. — За Невилла! — подхватили десятки голосов. Я опрокинул стопку. Огневиски бальзамом скатилось из горла в пищевод. На долю секунды мне стало легче. Шум разговоров снова заполнил помещение, но на сей раз он казался приглушённым, словно между мной и остальным залом опустилась незримая стеклянная стена. Кружки и стопки поднялись в воздух в едином порыве. Я машинально последовал общему движению, нашёл взглядом Долгопупса и поднял в его сторону свою пустую стопку. Он улыбнулся в ответ, но его улыбка уже не могла снять напряжения в пабе. Сквозь фон голосов я ощущал на себе тяжесть отдельных, целящихся взглядов. Они не просто впивались — они сканировали, выискивая слабину. Одни — с откровенной, старой как мир враждой. Другие — с холодным, брезгливым презрением к выскочке, купившему себе место среди приличных людей. Третьи — с недоуменным любопытством, будто я был экспонатом в музее курьёзов: «Посмотрите, каким он стал». Я опустил стопку и, сохраняя безразличное выражение на лице, направился к бару. Приглушённый шум, от которого я пытался отгородиться у стойки, начал просачиваться внутрь, фиксируя обрывки разговоров. Не о войне или прошлом, а о жизни, которая шла своим чередом. —… и моя маленькая принцесса заявила, что хочет стать не волшебницей, а… ветеринаром! Для магловских животных! — смеялся Дин, но в его голосе слышалась отцовская гордость. — Попробуй объясни это моему, — хриплым баском отвечал Вуд, наливая себе ещё эля. — Мой Сэмми неделю рыдал, потому что его палочка — «всего лишь» ива и волос гиппогрифа. Мечтал о сердцевине из волоса единорога, как у его матери. Пришлось три часа объяснять, что главное — не палочка, а то, что у тебя здесь, — он ткнул себя пальцем в висок. —… так и не смог заставить ту китайскую камелию цвести. Все условия соблюдены, а она — ни в какую. Жена говорит, что я за цветком ухаживаю лучше, чем за ней. Уже грозится выбросить. — А ты попробуй не только лунный календарь, но и фазы Венеры учитывать. У меня для орхидей сработало. —… контракт почти подписан. Отдел экспериментальных заклинаний в Министерстве. Представляешь, я буду работать с теми, кто придумал аврорский щит от проклятий! — Береги глаза, — хмыкнул его собеседник. — Помнишь, что случилось с Бинсом из-за его «усиленного люмуса»? Обрывки разговоров плыли ко мне: работа, дети, глупые, милые бытовые и рабочие неурядицы. Язык, на котором я не умел говорить. Из этих размышлений последовали три вывода. Первый: никто из них не подойдет ко мне и не спросит «Как ты, Малфой?». У нас не было ничего общего. Их мир состоял из министерских коридоров, школьных собраний и пабов, мой — из тихих кабинетов чиновников самого высокого ранга, международных контрактов и молчания в пустом доме. Второй: я и не готов интересоваться чужой жизнью. Да и не умел я спрашивать просто так, из участия. Мой интерес всегда имел цель, калькуляцию, подтекст. И третий: даже если бы чудом кто-то спросил, у меня не нашлось бы «нормальных» слов, чтобы ответить. Моя жизнь не раскладывалась на анекдоты о детях или споры о сортах полыни. Итог этих выводов был прост: я не мог прийти к ним, они не могли прийти ко мне, а встретиться посередине было негде — потому что этой середины не существовало. Поэтому единственной адекватной позицией для меня было оставаться на периферии, неподвижным рифом, о который разбивался шумный прилив общей беседы. И вот, сквозь общий гул, мой слух выловил голос, грубоватый, громкий, полный простодушного энтузиазма. Уизли. Он стоял у противоположного конца стойки в компании Дина Томаса и активно жестикулировал. — …а этот увалень — шведский тупорылый — так и норовит чихнуть пламенем прямо на тебя, когда чистишь ему шкуру! Пришлось даже новый огнестойкий плащ заказывать, прошлый в труху сгорел! Он говорил о своей работе в румынском заповеднике. И конечно, не просто рассказывал, а наслаждался вниманием с очевидным самодовольством в голосе. — Работа с драконами — это «настоящее» дело. Это не пыльные бумажки в Министерстве перекладывать и протирать штаны в теплицах. Это физический труд под открытым небом и постоянный риск быть сожранным или раздавленным гигантскими ящерицами. Он вкладывал в каждое слово посыл: вот это — жизнь, а вы тут со своими чернильницами. Не замечая, что тем самым принижает труд всех тех, кто работал в Министерстве. — Чарли говорит, я так втянулся, что скоро стану начальником, — хохотнул Рон, и в его смехе не было ни тени сомнения в своих словах. — Шучу, конечно. Но мой проект по адаптации молодняка идёт в гору. И не потому, что брат — директор. Просто я лучше всех с этим справляюсь. Потом он что-то сказал о новых методах тренировки, встал в нелепую, демонстративную позу, согнув руку. — Глянь-ка, Дин! Гермионе пришлось заклинанием расширять мне эту рубашку. Иначе рвется на плечах, — он напряг руку, и шов на ткани действительно заскрипел от натяжения мышц. Я слушал, не в силах оторваться, и мозг, вопреки воле, принялся выстраивать образ Грейнджер. Её руки. Не в страсти, а в быту, в рутинной заботе. Я представлял, как её пальцы — те, что выводили самые сложные руны и сжимались в кулаки от ярости — касались этого дурацкого клетчатого недоразумения, которое Уизли называл рубашкой. Это был недоступный мне вид близости. Не украденный миг, а узаконенное, повседневное право. Жар хлынул в виски, концентрированный и ядовитый. И тут же резко и без спроса, в память врезалось другое: как те же руки сжимали мой собственный ворот, притягивая ближе в момент поцелуя. Опасаясь, что стопка треснет в ладони и выдаст меня, я сделал знак бармену. Двойная порция тут же появилась передо мной. Я опрокинул её одним глотком, почти не чувствуя вкуса. Какое-то время я пребывал в размышлениях о том, что Уизли остался таким же нелепым спутником на фоне тех, кто действительно важен. Но он стоял там, уверенный в своей жизни, и его значимость для нее была очевидна, как эти растянутые швы на рукавах. И за этим тщетным внутренним спором я пропустил момент его приближения. Уизли оказался рядом внезапно, закрыв собой шум и свет, и сделал знак бармену повторить. От него пахло пивом и чем-то кислым — безнадёжной, застарелой злобой. Я не оборачивался, продолжая изучать этикетки на бутылках за спиной бармена, но каждым нервом чувствовал ненавидящий взгляд рыжего, будто физическое прикосновение. — Малфой, — промычал он глухо, не глядя на меня. — Уизли, — ответил я холодно. Бармен поставил передо мной свежую порцию виски. Я взял стопку, но не сделал ни глотка. Я ждал. — Так вот какой ты стал, — наконец произнёс Уизли. — Как будто и не было ничего. Прилизанный. Дорогой. — Я всегда таким был, — ответил я сухо. — Невилл говорит, ты помогаешь школе. Фонды, пожертвования, — он наконец перевёл на меня взгляд. — Пытаешься отмыться? — Я не занимаюсь стиркой, Уизли. Я занимаюсь бизнесом. Инвестициями, — я наконец посмотрел на него. — Одни вкладывают силы в драконов. Другие — в будущее. Он, казалось, меня не слышал. — Удобно. Разлиновал свою жизнь на «до» и «после» и думаешь, что теперь всё чисто. — А как надо, по-твоему? Может, бегать по горам, доказывая всем, какой ты большой и сильный? Уверен, некоторых это очень… впечатляет. Он покраснел, но не от смущения — от ярости, которую, вероятно, сдерживал силой воли. — Я знаю, зачем ты здесь, Малфой, — он сделал шаг ближе, и запах пива, пота и злобы стал острее. — Не ради Невилла. Мое сердце ударило глухо и тревожно. Но лицо не дрогнуло. — Просвети же меня. — Твой фонд… Снаряжение для школьных команд, — его голос был хриплым, слова давались не без труда. — Это… это хорошо. Только никакие благотворительные подачки не воскресят тех детей, которых заживо сожгли твои дружки-Пожиратели. Он наклонился ближе, его дыхание было горячим и тяжелым. — Ничто не воскресит Фреда. Никакие твои позолоченные мётлы, никакие пожертвования. Понимаешь? Ничто. Ты можешь купить себе удобное место в обществе, отмывать деньги и репутацию, но запах крови с твоих рук ничем не смыть. Воздух замер в моих легких. Я посмотрел на ладони — на них не было крови, но левая слегка подрагивала. Слова Уизли резали меня острее лезвия, и я не мог не ответить… — Трогательная метафора, — выдавил я, хриплым, срывающимся голосом. Мне потребовалось усилие, чтобы вернуть контроль над лицом, но внутри всё пылало. — Особенно из уст человека, который проводит дни, убирая дерьмо в загонах. Внутри всё кричало, требовало заткнуть его, уничтожить. Но внешне я лишь слегка наклонил голову, как будто изучая интересный экземпляр. — Драконы, Уизли, они ведь презирают слабость. Чуют её за милю. Интересно, они уже привыкли к твоему запаху? Я видел, как сжались его кулаки, как напряглись мышцы на шее. — Как ты смеешь показывать здесь свою рожу? После всего, что сделал ты и твоя проклятая семья? — буквально выплюнул он. — Вы же на войне по ту сторону баррикад стояли! Мои друзья там гибли, брат погиб, а ты… ты сидишь тут как ни в чём не бывало, и строишь из себя невинного. Я видел себя в его глазах — не того, кем пытался стать, а того, кем остался для всех. Монстром. Сообщником убийц. Всё, чего я достиг, всё, что пытался искупить, рассыпалось в прах перед этим обвинением. — Мы все в этой войне что-то потеряли, Уизли. Ты — брата. А я… — я сделал паузу, давая словам просочиться в его опьяненное сознание. — …я потерял право быть человеком в глазах таких, как ты. И знаешь что? Я к этому привык. Быть монстром из твоих кошмаров куда проще. По крайней мере, не приходится притворяться. — Да пошёл ты, Малфой! — он рванулся вперёд, но его удержал кто-то из присутствующих. — Твоё место рядом с папашей-Пожирателем! В Азкабане! В самой глубокой клетке. Ты должен гнить там, а не тут — пить виски среди нормальных людей, притворяясь таким же, как мы! Я медленно повернулся к нему всем корпусом, впервые за весь вечер давая ему всё своё внимание. Каждый мускул был под контролем, каждый нерв натянут струной. — «Нормальные люди», — повторил я с презрением, — строят жизни. Они не сбегают от жены в другую страну, чтобы играть в укротителя, потому что иначе задохнуться в тени её славы. «Нормальные люди» не нуждаются в том, чтобы двадцать лет спустя тыкать пальцем в чужие грехи, потому что единственное, чем сами могут гордиться — это чужой подвиг и чужая смерть. Я видел, как его рука дрогнула, потянувшись к карману, где должна была лежать палочка. — Ты… ты ничего не знаешь о моей семье, — выдохнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Я знаю достаточно. Войну выиграл твой друг. Славу заработала твоя жена. А ты? Ты получил утешительный приз — разрешение ненавидеть таких, как я. Но без этого ты — никто. Просто рыжий парень с пустой кружкой и пустым будущим. Я отхлебнул виски и посмотрел прямо в его налитое кровью лицо. В этот момент я уже не думал о Грейнджер. О своём наивном желании посмотреть в глаза тому, с кем она связала свою жизнь. Всё, чего я хотел сейчас, — это выбить из Уизли его проклятые слова и затолкать их обратно в его глотку, чтобы он подавился собственной ненавистью. Я был готов снова пожертвовать своей правой рукой, только бы стереть выражение праведного гнева с его лица. Воздух зарядился магией, непроизвольно вырывавшейся из меня — стекло под пальцами покрылось инеем. Уизли сжал кулаки. — Попробуй, — прошипел я так, что слышал только он. — Только потом не жалуйся своему шрамоголовому приятелю. Волна гнева пьянила сильнее виски, но где-то на дне сознания я понимал: в рукопашной мне его не одолеть. И дело было не в забинтованной руке. Уизли всегда был крупнее и шире в плечах, а годы, проведенные с драконами, превратили его тело в груду мышц. Сейчас же, разъяренный и пьяный, он был похож на берсерка, готового разорвать меня голыми руками. Мгновенная животная вспышка страха — не трусости, а инстинктивной оценки физического превосходства противника — лишь подлила масла в огонь. И вечер быстро перестал бы быть праздничным, если бы не Невилл и его врожденный талант появляться в нужном месте в нужное время. Подойдя к нам, он одним взглядом оценил ситуацию — моё окаменевшее лицо, напряженные кулаки Уизли. — Хватит, парни, — сказал он твёрдо, но без упрёка, буквально вклинившись между нами и став живым щитом. — Сегодня мой день. И я не позволю ему превратиться в поле битвы. Уизли ещё секунду сверлил меня взглядом, полным такого презрения, что, казалось, мог поджечь на месте. Потом он с силой оттолкнулся от стойки и посмотрел на Невилла. — Зачем ты его позвал? — спросил он глухим голосом. — Серьёзно, Невилл, зачем? — Потому что Драко мой друг, — ответил тот спокойно и без колебаний. — Как и ты, Рон. Внутри меня в этот момент что-то сжалось. Чертово гриффиндорское благородство Долгопупса… Губы Уизли искривились в гримасе отвращения. — Друг, значит… — выплюнул, он. Я сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе контроль. Отставил стопку на стойку — пить больше не хотелось. Рука предательски подрагивала. Потом хлопнул Невилла по плечу — жест вышел тяжёлым, но полным невысказанной благодарности. — Мне пора, Невилл. Спасибо за приглашение, — мой голос прозвучал хрипло и сдавленно, но спина была прямой. — Передай от меня поздравления Ханне. Однако ярость, которую всколыхнули во мне слова Уизли, требовала выхода. Последнее слово должно было остаться за мной. — Уизли, — кивнул я и добавил с ухмылкой: — Привет жене. Развернулся и вышел, оставив за спиной тяжёлое молчание.