Глава 31

Огонь в камине вспыхнул уже под утро, когда первые птицы начинали перекликаться за окном. Зелёное пламя, прорезав тишину, заставило меня вздрогнуть. Я сидела, поджав ноги, в моём любимом кресле, и бесцельно водила пальцем по краю кружки — чай давно остыл, оставив на стенках тёмно-янтарный осадок. Пыль осела, впустив в дом не только Рона, но и шлейф перегара, дыма и приглушённого мужского гнева. Он швырнул куртку в сторону кресла, но промахнулся и та сползла на пол. Рон даже не заметил. — Ну и вечер, — его голос был измотанным и хриплым, будто он несколько часов не говорил, а кричал. — Просто волшебный. Предчувствие холодной тяжестью опустилось мне под ложечку. Я уже знала, о ком пойдёт речь. — Ты хорошо провёл время? — спросила я, стараясь не выдавать своего волнения. — О, да! — он фальшиво рассмеялся, грузно повалившись на диван и закинув руку на глаза. — Великолепно. Особенно когда его сиятельство соизволил появиться. В груди болезненно сжалось. Значит, я оказалась права — Малфой был там. — Нет, ты только вдумайся! — Рон, казалось, не нуждался в моих репликах. — Невилл, этот добряк-простофиля, который думает, что все вокруг такие же хорошие, как он сам, пригласил Малфоя! Представляешь? — его кулак со всей силы обрушился на спинку дивана. Я вздрогнула, и холодный чай плеснул мне на колени. — Мало нам того, что его рожа постоянно маячит в «Пророке», так теперь он ещё и в нашу жизнь влазит! — Рон, Невилл взрослый человек, он вправе приглашать всех, кого считает нужным, — примирительно сказала я. Он отнял руку ото лба, и посмотрел на меня дикими, налитыми кровью и злобой глазами. — Ты не понимаешь, Гермиона! Невилл назвал его другом! — Рон скривился на последнем слове. — И у этого ублюдка хватило наглости явиться. Сидел у бара с такой миной, будто всё это — скучнейшая ярмарка, а он вынужден разглядывать подделки. Смотрел на всех своими ледяными глазами. Настоящий Пожиратель, каким и был! Кость белая, душа черная! Я слушала, и мои ладони стали ледяными и влажными. Несмотря на слова Рона, перед моим мысленным взором возник вовсе не надменный злодей. Высокая, одинокая фигура у бара. Десятки пар осуждающих глаз, шёпот за спиной, который он наверняка слышал. Его же «ледяной взгляд» был продиктован не высокомерием, а защитой. Стеной, которую он возводил вокруг себя, чтобы скрыть боль и ожидание удара. Я знала, каким может быть этот взгляд. Когда Драко говорил со мной без своей привычной брони — усталый, разбитый, искренний. — И что? Не все были ему рады? — не удержалась она, ненавидя себя за этот вопрос. — Ему рады? — фыркнул Рон с презрением в голосе. — Ты с ума сошла? Все смотрели на него, как на призрака. Никто и слова не сказал. Никто руки не подал. Ну, кроме Симуса. Хотя он всегда был немного того… — он крутанул пальцем у виска. — А этот… этот Малфой… Ещё и вздумал мне про свой благотворительный фонд рассказывать! Представляешь? Я сжала чашку до боли в пальцах. Помня слова Невилла о том, что Драко нигде не афиширует свою помощь школе и даже просил не упоминать его имени, я с трудом верила в эту картину самопиара. Это было не в его стиле. Не в том стиле, который я… который, как мне казалось, поняла. — Но я ему всё высказал. Про Фреда и остальных… — продолжал Рон, и его голос наполнился пьяным удовлетворением. — Пусть знает, что никакая благотворительность не отмоет его имени. Как был Пожирателем, там им и останется. Он замолчал, и снова откинулся на диван. Его глаза блестели. Мое же сердце разрывалось на части. Боль Рона была гирей и на моей совести. Его гнев был праведным, и я должна была чувствовать то же самое. Должна была разделить эту ярость, это отвращение. Должна была. Но под этой тяжестью, глубже, в самом потаённом уголке своей души, жила другая боль. Боль за него. За того мальчишку, которого сломали и бросили в пламя войны. Которого никто не спрашивал, готов ли он. За того мужчину, который годами, молча, без фанфар, пытался собрать осколки и склеить из них хоть что-то, напоминающее жизнь. Который сегодня стоял один в толпе смеющихся людей, и кому никто не подал руки. — И знаешь, чем всё кончилось? — Рон поднял на меня взгляд. — Он сбежал. Не выдержал. Правда глаза колет. Хотя… — он сделал паузу. — Напоследок попытался укусить. Сказал… «Передавай привет жене», представляешь? Наглый, циничный ублюдок… Словно по сигналу, которого я ждала и которого боялась всё это время, мои пальцы разжались сами. Фарфоровая чашка сорвалась вниз, ударившись о паркет. Она не разбилась вдребезги, а раскололась на две идеально ровные половины, между которыми растеклась лужица холодного чая. Я смотрела на это темное пятно и чувствовала как тот же самый холодный, идеальный раскол проходит теперь через меня саму. «Привет жене» — это было послание. Вызов. Признание. И адресовано оно было не Рону. Он знал, что я узнаю. Он знал, что я пойму. — Ты в порядке? — голос Рона прозвучал где-то сверху, размытый и далёкий. Он смотрел, как мои пальцы беспорядочно теребят влажную салфетку, собирая осколки, которые никак не складывались в целое. — Да, — выдавила я, упорно не поднимая глаз с темнеющего паркета. Если я посмотрю на него сейчас, он всё увидит. — Просто… не удержала. Устала. Рон тяжело поднялся, пошатнулся и побрёл в сторону спальни. — Я — спать. Голова раскалывается. Дверь хлопнула, а я осталась сидеть на полу гостиной, раздавленная тяжестью последних слов. Я закрыла глаза, и слёзы, наконец, вырвались наружу — тихие и бессильные. Я плакала о Фреде, чья тень навсегда легла на душу Рона. Я плакала о самом Роне, о его неизбывной боли, с которой он так и не научился жить, а лишь нёс её, как увечье. Но самые жгучие слёзы были о нём. О том, как должно было быть невыносимо одиноко стоять в центре круга молчаливого осуждения. О том, какую железную волю нужно было иметь, чтобы не сломаться, не ответить на провокацию так, как он мог. А просто… уйти, оставив после себя лишь этот ядовитый, отчаянный «привет жене». Я плакала о его щите, который все принимали за оружие. О его ранах, которые все считали украшениями. И я плакала от собственного бессилия. Потому что все, что я могла, — это сидеть здесь, на полу, в своём безопасном, несчастном доме, и сознавать всю бездну правильного и неправильного, долга и желания, прошлого и призрачного будущего. Я не могла подойти. Не могла утешить. Не могла сказать ему то, что, возможно, было единственным, что он хотел услышать: «Я вижу тебя. Я знаю. Ты не один». Вместо этого я лишь собирала части разбитой чашки, пытаясь сложить их обратно в бессмысленное целое, точно так же, как тщетно пыталась сложить осколки своей жизни, где любовь и долг оказались осколками одного разбитого сосуда. Рассвет за окном сменил глубокую синеву на холодный, пепельный свет. Я так и не поднялась с пола. Просто сидела, раздавленная тишиной, разорванная пополам, служащая немым алтарём сразу двум невозможным жертвам: справедливости, которая не приносила утешения, и состраданию, которое не имело права на голос.