Глава 36

Дверь кабинета Грейнджер захлопнулась тихо, вежливо. Будто и не дверь вовсе, а крышка гроба над тем безумием, что я по глупости называл надеждой. Я не пошёл. Меня понесло. Длинные, безликие коридоры Министерства проплывали мимо, как в дурном сне. Звуки приглушились, краски поблекли. Все мои ощущения сжались до ледяного ожога на ладонях — там, где секунду назад я чувствовал хрупкость её плеч. И до её глаз, заполненных слезами, отчаянием и тем чёртовым, несокрушимым страхом рискнуть, что оказался сильнее всего. Я шёл сюда, зажав в кулаке своё малодушие, переиначенное в надежду о том, что те пять дней были для Грейнджер не просто рабочей командировкой. Потому что для меня они стали временем, когда дышалось легче, а мир окрасился в яркие цвета. Пять дней, когда я позволял себе забыть, кто я, и думать лишь о том, кто она. Идиот, поверил, что этого достаточно. Что её рассудочность и ее «нет» — лишь барьер, который точно рухнет перед моей искренностью. Я отрепетировал речи. Выстроил логические цепочки. Хотел быть убедительным, неотразимым, уверенным. Я готовился к переговорам, как к самой важной сделке жизни, запасаясь аргументами и контраргументами. Представлял, как буду говорить о будущем, о вторых шансах, о том, что мы оба заслуживаем большего. Я даже продумал, как коснусь её руки в подходящий момент — лёгкое, невинное прикосновение, которое должно было подкрепить мои слова. Но всё это рассыпалось в прах при первом же взгляде на неё. Грейнджер явно меня не ждала. Когда дверь открылась, она стояла у стола, застывшая, будто пойманная врасплох. И я едва узнал её. Не в смысле черт — они были те же. Но в них не осталось ничего от той женщины, что обнимала меня в Хогвартс-экспрессе, забыв о времени. Вместо этого — бледное лицо, тени под глазами, которые выдавали бессонные ночи. Губы, которые я помнил мягкими и готовыми улыбнуться, были плотно сжаты. Она выглядела не просто уставшей — измученной. «Она тоже страдала, — понял я. — Так вот какова цена нашей "ошибки"». Я забыл все свои заготовленные речи. Вместо стратегии остался только обнаженный нерв. И тогда я решил идти ва-банк — отбросить все доводы и говорить так, как чувствовал. Я сказал ей о старости. О глухоте. О седине. Это был не красивый романтический жест, а почти крик о помощи, завёрнутый в самобичевание. Цеплялся за её дыхание, за биение вены на шее, за влагу в её глазах — любую зацепку, которая говорила бы, что наша связь ещё жива. Я взывал, умолял, приникал лбом к её лбу, пытаясь через прикосновение, через кожу передать всю свою веру, всю свою готовность сжечь мосты. Я пытался достучаться до Грейнджер ее же языком — неумолимой логикой времени, которое утекает сквозь пальцы. Выставил напоказ свои страхи, свои уродливые прогнозы, свою будущую немощь — лишь бы зацепить хоть что-то в её железной рациональности. И проиграл. Она выбрала свой долг. Свой страх. Своё выстроенное, пусть и несчастное, настоящее. Она выбрала всё, что не было мной. «Отпусти меня, Драко…». Эти слова вошли в мое сознание тихо и развернулись внутри, выпустив ледяные щупальца, сковывающие всё: дыхание, мысли, даже боль. Я видел, как она боролась с собой, как дрогнули её губы. Но было поздно. Сказанное обрело жизнь. И я отступил. Не потому что хотел. Потому что это был единственный способ уйти, сохранив жалкие остатки достоинства. В лифте моё отражение в полированной стали было размытым и чужим. Тот, кто с такой дурацкой уверенностью зашёл в её кабинет, уже исчез. Осталась оболочка, набитая стыдом и осознанием полного, абсолютного краха. Я получил не просто отказ, а доказательство того, что некоторые пропасти действительно непреодолимы. Что некоторые грехи не искупить. Что любовь — если это и была она — не всегда побеждает. Иногда побеждает привычка. Или трусость. Или просто усталость от борьбы. Я вышел на улицу, и дневной свет ударил в глаза, грубый и безразличный. Мир не изменился. Изменился я. Во мне что-то надломилось и теперь на его месте зияла черная пропасть, куда со свистом засасывало все остальные чувства. Сунув руки в карманы, я пошёл, не зная куда. Просто вперёд. Подальше от этого здания. Подальше от её взгляда. Подальше от призрака того человека, которым я пытался стать ради неё — человека, которому, как выяснилось, нет места ни в её мире, ни, похоже, во всем остальном. Я не помнил дороги до дома. Из меня будто вынули всё — и надежду, и гнев, и саму способность что-либо ощущать. Войдя в свой кабинет, я подошёл к бару, налил виски, не разбавляя, и опрокинул стакан. Алкоголь согрел горло, но не смог растопить лёд внутри. Мой взгляд упал на портфель, который я брал для более представительного вида. Там лежали бумаги по каким-то старым переговорам. Я открыл его, достал папку. И тут меня накрыло. Всё, что я сдерживал, — унижение, горечь, ярость от собственного бессилия, — вырвалось наружу. Со стоном, полным ненависти к себе, я изо всех сил швырнул папку через весь кабинет. Бумаги взметнулись в воздухе белым вихрем, разлетелись по паркету, по стеллажам. Я стоял, тяжело дыша, глядя на этот хаос. На символ нашего «общего дела». Нашу последнюю связь. И тогда решение пришло само — однозначное и неизбежное, как добивающий удар ножа. Я подошёл к столу, сел, взял чековую книжку. Рука не дрогнула, выводя: «Десять тысяч галлеонов». Я заполнил все поля, вложил чек в конверт. Потом дописал еще пару строк для нее. Запечатал сургучом. Отправил сову. После сегодняшней встречи я больше не могу мог себе позволить видеться с Грейнджер. Не могу слышать, как её голос дрожит, и не иметь возможности к ней прикоснуться. Я отказывался снова становиться причиной ее слёз. Я отказывался быть благородным покровителем в её истории. Лучше навсегда останусь темным воспоминанием из прошлого, чем стану болезненным фоном в её настоящем. Этим чеком я отказывался от надежды и казнил того себя, каким был в те пять дней в Хогвартсе — глупца, поверившего в сказку. Теперь оставалось только научиться дышать в этой новой бесцветной реальности.