Глава 46

На фоне скандальных публикаций в прессе Тео не сбавлял обороты. — Лежать пластом и надеяться, что тебя перестанут пинать по яйцам, — так себе идея, дорогой мой, — заявил он на очередной встрече, удобно развалившись в кресле. — Даже если ты решил подставить вторую щёку, сделай вид, что поправляешь воротник. Или, ещё лучше, улыбнись, будто тебя только что осенила гениальная идея. Публика обожает загадочных идиотов. Тео, казалось, наслаждался абсурдом ситуации. На следующий день после нашего разговора его сова принесла список потенциальных спутниц и благотворительных мероприятий. Я пробежал глазами. Наследницы, вдовы, инфлюэнсеры (что бы это не значило)… Одно имя было выделено среди прочих: Линда Мастерсон, капитан сборной Англии по квиддичу. — Почему она? — спросил я. — Потому что она не нуждается в твоих деньгах, её репутация безупречна, и её знает вся страна, — ответил он. — А еще она — воплощение силы и успеха. Идеальный контраст на фоне… гм… образа «жертвы», который сформировался вокруг Астории. Пусть все видят, что ты не боишься сильных женщин. Слова Тео о «сильных женщинах» словно легли мне на плечи. Прежде чем я успел их отогнать, в сознании всплыл совсем другой образ. Не Линды Мастерсон с её мускулистыми плечами и громкими победами, а блеск карих глаз за очками, беспорядочные завитки волос и язвительная ухмылка, которая встречала любую мою попытку казаться оригинальным. Грейнджер. Она сочетала в себе всё, что перечислил Тео, но в тысячу раз больше: силу, мягкость, власть и нежность. Я не боялся ее. Я скучал.

***

Встречу с Линдой Тео организовал на нейтральной территории — в уединённом кабинете одного из ресторанов. Девушка оказалась ещё более впечатляющей вживую, чем на колдографиях. Высокая, с мощной спортивной фигурой, она излучала спокойную уверенность. Тео изложил суть: мы — деловые партнёры; мой фонд поддерживает развитие молодых талантов в квиддиче. Никаких намёков на роман. Чистая, платоническая связь на почве спорта и благотворительности. Когда он закончил, я повернулся к Линде. — Мисс Мастерсон, я должен вас предупредить, — начал я, подбирая слова. — Репортёры… они не станут церемониться. Вопросы будут касаться не только квиддича, но и моего развода. Я пойму, если вы предпочтёте отказаться. — Лорд Малфой, вы не первый известный мужчина, рядом с которым мне придётся стоять под прицелом колдокамер, — сказала она тоном опытного в таких делах человека. — И, поверьте, я слышала в свой адрес вопросы и похуже, чем сплетни о чужой жизни. Обо мне вы можете не беспокоиться. Я знаю, когда нужно улыбнуться, когда — отшутиться, а когда — ответить так, чтобы у репортёра отсох язык. В её глазах я читал не алчность или желание пропиариться, а расчётливую деловую хватку. Она понимала правила игры и была готова в ней участвовать. Первой акцией стало открытие нового стадиона «Метеор». Я надел безупречный костюм и застывшую улыбку. Вспышки камер слепили нас без остановки. Для фото я положил руку на спину Линды, чувствуя ее стальные мышцы под ладонью. Когда с официальной частью было покончено, на нас, ожидаемо, посыпались вопросы: — Лорд Малфой! — крикнул репортёр с логотипом «Пророка». — Правда ли, что ваше присутствие здесь — не что иное, как попытка отвлечь внимание от громкого развода? Не чувствуете ли вы себя не в своей тарелке, празднуя спортивные победы, пока ваш брак рушится? Линда напряглась, но улыбка не дрогнула. Я повернулся к репортёру, подняв бровь с видом лёгкого недоумения. — Странный вопрос. Разве будущее британского квиддича и поддержка молодых спортсменов должны откладываться из-за чьих-то личных обстоятельств? Сегодня мы здесь, чтобы говорить о скорых победах наших юниоров. И, замечу, — я позволил себе короткую, холодную улыбку, — мисс Мастерсон куда больше интересует будущее чемпионов, чем светские сплетни. Линда ловко подхватила подачу. — Абсолютно верно. Благотворительный взнос лорда Малфоя поможет оборудовать новые тренировочные площадки для молодых спортсменов. Вот что по-настоящему важно. Но «Женский взгляд» не сдавался. Журналистка с глазами ястреба ухватилась за новую тему. — Лорд Малфой, мисс Мастерсон, ваше совместное появление сегодня выглядит очень… слаженным. Неужели мы наблюдаем начало прекрасной дружбы, которая может перерасти в нечто большее? Вопрос был откровенно провокационным. Я почувствовал, как по спине пробежала волна гнева. Но сжимать кулаки было нельзя. Только улыбка. Всегда улыбка. — Вы слишком плодовиты на фантазии, — парировал я, с лёгкой насмешкой в голосе. — Я бы не советовал беспокоить наше деловое партнерство подобными предположениями, — я повернулся к Линде. — Не так ли, капитан? — Мой единственный роман — это квиддич, — блеснула Линда улыбкой, и толпа засмеялась. К счастью, больше прямых вопросов не последовало. Мы отыграли свою роль как команда — деловая, собранная, неуязвимой для нападений противника. Но когда я спустился с трибуны и остался один в лифте, то ощутил, как дрожат руки. Каждое парирование, каждая уклончивая улыбка высасывала из меня часть души. Следующим «выходом в свет» стал благотворительный гала-ужин в Св. Мунго. На этот раз моей спутницей была нынешняя мисс Англия — Амелия Стоун, полукровка, которую Тео с удовлетворением назвал «элегантным вызовом устаревшим предрассудкам». В отличие от сдержанной и деловой Линды, эта девушка с первого же взгляда дала понять, что видит в нашем выходе не только пиар-ход. Ее рука, лежавшая на моем предплечье, сжималась крепче необходимого. Ее смех в ответ на мои самые сухие реплики был слишком звонким и продолжительным. А когда колдографы просили нас повернуться, она недвусмысленно прижималась ко мне всем телом, будто мы были парой. Она была прекрасна, как фарфоровая марионетка, и в наших недолгих светских беседах демонстрировала ровно тот уровень глубины, которого от этой куколки и ожидаешь. И, кажется, была разочарована, когда я наконец освободился от ее крепкой хватки. Я шагал по красной дорожке, щедро жертвовал деньги на новое крыло больницы, улыбался, шутил. Играл роль филантропа и светского льва, чья жизнь — это сплошной гламур, а не обломки брака и разбитое сердце. Всё это время, под маской уверенности и беззаботности, во мне копилась всепоглощающая усталость. Усталость от этой показухи, от необходимости быть не тем, кто я есть. Вечером возвращаясь в пустой дом, я чувствовал себя распутницей, продавшей своё обнаженное изображение одержимой похотью толпе. «Останется ли что-то от меня настоящего, когда всё это наконец закончится?», — с горечью подумал я. После мисс Англии было еще несколько приемов с дамами, которых выбирал Тео, и все они были одинаково красивыми, известными и «полезными» с точки зрения пиара. В какой-то момент Нотт, кажется, так перевозбудился от пикантных газетных заголовков, что предложил мне закрутить роман — фиктивный или даже настоящий. Будь на моем месте кто-то другой, наверное, он поддался незамысловатому очарованию молодых красавиц. Может быть, даже уступил уговорам Тео и ввязался бы в новые, ни к чему не обязывающие отношения. Но сейчас одна лишь мысль о том, чтобы впустить в свою и без того хаотичную жизнь еще одну непредсказуемую переменную, заставляла мой желудок (и не только его) сжиматься. К тому же, формально, я бы еще женат. Годы раздельного проживания с Асторией не изменили моей верности ей. Ведь какой бы искалеченной не была семья, где меня воспитали, супружеская верность лежала в самом центре ее фундамента.

***

В один вечер дома, после очередного приема, тишину моего кабинета нарушила навязчивая мелодия видеозвонка. На экране светилось «Скорпиус». Я сделал глубокий вдох, расправил плечи и принял максимально беззаботное выражение лица, прежде чем нажать на зелёную иконку. — Отец, — его лицо, освещённое экраном, выглядело сосредоточенным. — Как дела? — Всё в порядке, сын, — я улыбнулся, надеясь, что это выглядит естественно. — Разбираюсь с делами. Как ты сам? Скучаешь по дому? — Не особо, если честно. Тут жутко интересно, — он ответил, но его взгляд был пристальным. — А у тебя точно всё в порядке? Сюда, знаешь ли, кое-какие слухи доходят. Внутри у меня всё похолодело. Даже там, в магловском мире, эхо волшебного медийного цирка долетало до сына. — Если ты о том, что мы с твоей матерью расходимся, — это правда. Все остальное — пустые сплетни, Скорпиус, — я бодро отмахнулся, делая вид, что поправляю галстук. — Ничего такого, о чём бы стоило волноваться. Всё под контролем. Он помолчал секунду, изучая моё лицо через экран. — Что ж, это было ожидаемо. Ты уверен, что все в прядке? Выглядишь… уставшим. Сильнее, чем обычно. — Возраст, сынок, берёт своё, — пошутил я, но отговорка прозвучала плоско. — Лучше расскажи про себя. Не жалеешь, что выбрал Оксфорд? — Жалею? Ни капли! — его лицо озарилось энтузиазмом. — Хотя, признаю, учиться тут сложнее, чем в Хогвартсе. История права — это просто зубрёжка тысяч страниц. А «Принципы макроэкономики»… — он закатил глаза. — …иногда мне кажется, что древние руны были проще. Но я справляюсь. Я не мог не улыбнуться его запалу. Гордость за сына пересилила тяжесть на душе. Вот он, мой самый главный и бесспорный успех. — Но мне очень не хватает квиддича, — с сожалением в голосе продолжил сын. — Пришлось даже записаться в сборную факультета по футболу. Это такая магловская командная игра с мячом. Бегаешь по полю, пытаешься забить его в ворота противника. С квиддичем, конечно, не сравнить. Мяч тут один, он не летает, да и палочки нет. Но, знаешь, игра оказалась довольно азартной, хотя столько бегать и утомительно. В его словах было столько жизни, столько нового опыта, что мои собственные проблемы на мгновение отступили. Когда мы попрощались и экран погас, я откинулся на спинку кресла, и маска беззаботности сползла с моего лица. Было горько лгать сыну. Но ещё горше было бы втягивать его в этот уродливый медийный вихрь. Его неведение и спокойствие в Оксфорде были единственным моим утешением. Пока Скорпиус был в безопасности и счастлив, я мог выдержать всё что угодно.

***

На следующее утро, потягивая кофе и пытаясь прогнать остатки тягостного пиар-вечера, я развернул свежий номер «Ежедневного пророка». Статья была на второй полосе, но заголовок кричал так, будто хотел затмить все остальные новости: «Щедрость от отчаяния? Пока Гринграсс строит империю, Малфой раздаёт состояние налево и направо». Я медленно прочёл текст, и кофе во рту внезапно стал кислым. Согласно статье, моя благотворительность была не чем иным, как панической попыткой «просадить» как можно больше галлеонов до финального раздела имущества, чтобы «несчастной экс-супруге» досталась лишь жалкая часть былого состояния. «Наблюдая, как лорд Малфой с щедростью, граничащей с расточительностью, жертвует баснословные суммы на стадионы и больницы, невольно задаёшься вопросом: это акт филантропии или отчаянная финансовая афера? — ехидствовал автор. — Похоже, принцип «так не доставайся же ты никому» живёт и процветает в аристократических кругах». Я откинулся на спинку стула, сжимая газету в руке. Абсурдность выводов была ошеломляющей. Они могли обвинить меня в чёрствости, в высокомерии — в чём угодно, что хоть отдалённо походило на правду. Но в том, что я пытаюсь… обеднить себя от злости на Асторию… В этом был какой-то извращённый, сюрреалистичный идиотизм. И самое ужасное было в том, что кто-то этому поверит. Кто-то прочтёт и кивнет: «А что, вполне в его духе». Этот шепоток за спиной, это искажение любых, даже самых нейтральных поступков, стало моей новой реальностью. Я швырнул газету на стол. Гнев, от которого я так старался избавиться, снова подкатил к горлу. Они не просто унижали меня. Они превращали мою жизнь в гротескный фарс, где любое действие имело только самое гнусное толкование. И тут, среди этой волны горечи и цинизма, промелькнула другая мысль — короткая, эгоистичная и до боли откровенная: «Слава Салазару, матери нет в живых». Она бы сгорела со стыда. Не из-за развода — браки в наше время распадались и по менее веским причинам. А из-за грязного белья, вывешенного на всеобщее обозрение. Из-за этих дешёвых статеек, которые снова делали наше имя посмешищем. Нарцисса, для которой достоинство было важнее всего на свете, не пережила бы этого глумления. Цена свободы с каждым днем становилась всё выше и унизительнее. Теперь мне приходилось платить не только деньгами и репутацией, но и здравым смыслом.