Глава 49

В очередной вторник я снова переступила порог кабинета Хоуп. Она встретила меня с неизменной сигаретой в руке. — Гермиона, добрый день! Как ваши дела? — привычно спросила она. — По-другому, — ответила я честно, улыбнувшись. — Не идеально. Но… по-другому. Как будто в голове немного прояснилось. — Расскажите, пожалуйста, — просто сказала она, откидываясь на спинку кресла. И я рассказала о том моменте в офисе, когда на меня накатила знакомая волна паники в разговоре с Майклом. — Это отличный результат, — кивнула Хоуп. — Вы не подавили эмоцию, а распознали её и отделили от реальности. Это и есть навык управления реакцией. Что ещё? Я с гордостью, которую тут же попыталась в себе задавить, рассказала о том, как отправила Марго на важное межведомственное заседание вместо себя. — И знаете, она справилась блестяще! — сказала я, краснея. — А я… я не прокручивала весь день в голове, что всё идёт не так. Я просто работала над другими задачами. И это оказалось… совсем не страшно. Даже наоборот. Я увидела, как выросла моя сотрудница. Это был хороший день. — Вы делегировали не только задачу, — мягко заметила Хоуп. — Вы делегировали ответственность и разделили доверие. И, судя по всему, и то, и другое было оправдано. Это очень важный шаг, Гермиона. Вы позволили миру существовать и без вашего тотального контроля. И мир не рухнул. Да. Именно это я и чувствовала. Мир не рухнул. Он даже стал немного лучше, потому что в нём появилась уверенная в себе Марго. — Продолжайте тренировать этот новый навык, как мышцу. Сначала она дрожит и слаба, но с каждым разом становится сильнее, — сказала Хоуп с улыбкой. — Что планируете «подтянуть» на этой неделе? Я задумалась, чувствуя прилив решимости. — Наверное, продолжу в том же духе на работе. — Хорошо, — кивнула Хоуп. — Но давайте попробуем немного сместить фокус. На прошлой сессии, помните, вы говорили о счастье. Я слегка замерла. Тема счастья была неразрывно связана с одним конкретным, болезненным теперь воспоминанием. — Да, — осторожно подтвердила я. — Вы сказали, что чувствовали его, когда отпускали контроль в личной сфере. Это очень ценное наблюдение. Оно показывает, что механизм «контроль — это безопасность» там даёт сбой. Зато здесь возможно другое уравнение: «доверие — это счастье». Или хотя бы «отпускание — это облегчение». Хотели бы мы исследовать эту территорию немного глубже? Её вопрос прозвучал как приглашение, но я почувствовала напряжение, которое привыкла распознавать в себе задолго до того, как научилась его называть. — Я… не уверена, что сейчас готова, — выдохнула я, глядя на свои сцепленные пальцы. — Это нормально, — тихо сказала Хоуп. — Мы не будем брать штурмом. Давайте просто вернёмся к тому ощущению. Попробуем его рассмотреть, как вы рассмотрели свою панику на работе. Вернитесь к моменту, когда вы были счастливы. Где вы были? Что вас окружало? Она не спрашивала «с кем». Она спрашивала «где» и «что». Пожалуй, это был безопасный вход. Я закрыла глаза, позволяя воспоминаниям накрыть меня. Прохлада стен замка, тёплое сияние факелов, тишина библиотеки… — Я была… в Хогвартсе, — начала я. — Ездила туда отчасти по работе и отчасти, чтобы побыть просто собой. — «Просто собой», — повторила Хоуп. — А какой была эта «просто вы»? Что вы делали? Я смеялась. Я позволяла ему держать меня за руку. Я слушала его голос, который звучал и насмешливо, и задумчиво. Я чувствовала его взгляд на себе — проницательный, нежный, горячий. — Я была… легкой. — И с вами был кто-то, кто позволял вам чувствовать это? Кто видел эту «просто вас»? — вопрос Хоуп прозвучал естественно, как следующая ступенька. — Да. — Почему именно с ним? — мягко спросила Хоуп. — Что было в этом контакте такого, что отключало вашего внутреннего контролёра? Это снова был не вопрос о нём, а вопрос о моей реакции на него. — Наверное… потому что мы вместе учились. Взрослели на глазах друг у друга. И пусть тогда он был полным придурком… — я чуть усмехнулась, — его присутствие странным образом возвращало меня в те годы. В молодость. Когда я ещё не была связана по рукам и ногам обязательствами, этим вечным грузом ответственности и долга. Когда я могла позволить себе быть… импульсивной. Свободной в своих проявлениях. Даже иногда глупой и смешной. — Хорошо. Давайте разложим это по полочкам, как мы делали с рабочими ситуациями. Вы говорите: контакт с ним, за которым следует мысль или ассоциация «это мой ровесник из молодости», а за ней — эмоция… Какая она? Ностальгия? Облегчение? — Освобождение, — тут же нашла я точное слово. — Как будто с плеч сваливается груз взрослой жизни, и ты снова можешь дышать полной грудью. — Отлично, — кивнула Хоуп. — Эмоция: освобождение. А дальше посмотрим на поведение. Правильно ли я понимаю, что вы в этом состоянии становитесь другой? Менее контролирующей? — Да. Я позволяю себе… — я сделала паузу, подбирая слова. — Перестаю просчитывать каждый шаг и каждое слово. Просто реагирую. Чувствую. Я открыла глаза. Хоуп смотрела на меня с тем проникновенным вниманием, которое заставляло быть честной. — Гермиона, а что, если дело не только в конкретном человеке, как в символе молодости? Что, если это вы в его присутствии даёте себе внутреннее разрешение снять этот «груз взрослой жизни»? Что, если тот человек — просто триггер, кнопка? Что, если эта способность чувствовать себя свободной, лёгкой… она всегда была внутри вас? Просто вы, в своей нынешней жизни, окружили её столькими правилами и установками «должна» и «не должна», что забыли, как ею пользоваться. — Вы хотите сказать, что это не он делает меня свободной… а я сама, рядом с ним, наконец позволяю себе ею стать? — уточнила я. — Именно. Это важное различие. В первом случае контроль над вашим состоянием счастья и лёгкости находится вовне — в другом человеке или в обстоятельствах. Во втором — внутри вас. Выражаясь метафорически, вы просто используете старый ключ, чтобы отпереть дверь, которую сами же и закрыли. И это очень хорошая новость. — Почему хорошая? — не поняла я. — Потому что это значит, что доступ к этому состоянию «просто себя» не потерян навсегда в прошлом. Он у вас есть. И мы можем работать над тем, чтобы вы научились пользоваться этим ключом не только в очень специфических и редких условиях, а чаще. Чтобы «свободная Гермиона» могла появляться не только рядом с кем-то, но и, например, в отпуске, или просто за чашкой кофе в одиночестве, или на деловой встрече, где можно позволить себе быть чуть более спонтанной. Идея казалась одновременно пугающей и увлекательной. Я не потеряла ту себя. Я просто… заперла её. — И как… как мне этому научиться? — во мне заговорило нетерпение. — Малыми шагами. Экспериментами, — улыбнулась Хоуп. — Для начала вспомните и запишите пару конкретных моментов из тех встреч, когда вы чувствовали эту свободу и легкость. Что вы делали? Может, смеялись над чем-то глупым? Говорили что-то без долгой подготовки? Позволяли себе просто помолчать? А затем — попробуйте воспроизвести одно из этих действий в безопасной обстановке. Не с ним, а с кем-то другим или даже наедине с собой. Цель этого задания — не получить ту же самую эмоцию, а проследить за своим внутренним сопротивлением. Заметить, где включается контролёр, и попробовать сделать шаг, не дожидаясь его «разрешения». — Я попробую, — сказала я, и в голосе снова появились нотки исследователя, готового к новому опыту. — Прекрасно. И помните, Гермиона, — добавила Хоуп на прощание, — та, «просто вы», — это не ваша противоположность. Это часть вас. Та часть, которая умеет отдыхать, чувствовать и быть счастливой. Быть свободной и лёгкой. И она заслуживает того, чтобы вы вытащили её на свет.

***

По дороге домой, всё ещё погружённая в то странное послевкусие, которое оставляла после себя каждая встреча с Хоуп, я стала перебирать в памяти ситуации, когда позволяла себе быть спонтанной. Требовалось немного — просто найти один пример, одно доказательство того, что «спонтанная Гермиона» действительно существует. К сожалению, такое поведение случалось со мной крайне редко. Наконец память подкинула одно воспоминание. Это было несколько лет назад. После успешного завершения сложного проекта в Министерстве я решила побаловать себя и уговорила Джинни составить мне компанию на какую-нибудь магловскую пьесу. Выбор пал на постановку в духе театра абсурда на одной экспериментальной площадке Ковент-Гардена. Я была в восторге от иронии, игры с формой и глубокого, как мне казалось, подтекста о тщете бытия. Джинни же искренне хохотала в голос над тем, как актёр в костюме гигантского кальмара пытался влезть в холодильник из картона. После спектакля мы вышли на улицу, и я, полная интеллектуального воодушевления, принялась анализировать режиссёрский замысел. Джинни терпеливо слушала минуты три, а потом перебила со свойственной ей прямотой: — Ладно, мисс Зануда, на сегодня культуры достаточно. Теперь моя очередь выбирать, как закончить вечер. Идём. Она уверенно повела меня по боковым улочкам, минуя толпы туристов и уличных музыкантов, и вскоре мы оказались перед ярко освещённой витриной с довольно откровенными магловскими плакатами. Я замерла на пороге, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а пальцы невольно сжимают ремешок сумки. — Джинни, нет, я не могу… — Ещё как можешь! — она буквально втолкнула меня внутрь секс-шопа, и дверь за нами захлопнулась с мелодичным перезвоном. — Расслабься, тут никто не знает, что ты министерская шишка. А вот нам с Гарри уже давно пора обновить наш «шкафчик с секретом», если ты понимаешь, о чём я. Я закатила глаза, пытаясь не вспоминать интимные подробности семейной жизни друзей, которыми Джинни с охотой делилась ранее. Внутри пахло чем-то сладковато-синтетическим и витал лёгкий флёр пошлости, от которого захотелось немедленно сбежать. Я старалась смотреть в пол, на окно, куда угодно, только не на витрины с… этим. Джинни же чувствовала себя как рыба в воде. Она с интересом разглядывала товары и болтала с продавцом абсолютно без стеснения. То и дело она бросала в мою сторону улыбки, которые должны были означать «расслабься», но почему-то только усиливали во мне желание раствориться в воздухе. — О, смотри, это надо Гарри взять, он оценит! — показывала она на что-то круглое и фиолетовое, и я готова была провалиться сквозь землю. Но постепенно, под влиянием её неудержимой и заразительной легкости, мой внутренний цензор начал сдавать. Я перестала пятиться к выходу и даже рискнула бросить робкий взгляд на полки. Продавец, молодой парень с ирокезом и пирсингом в брови, обладал такой доброжелательной улыбкой и полным отсутствием смущения, что это начало меня… обезоруживать. Он говорил о товарах так, будто обсуждал выбор книг в магазине — спокойно, профессионально, без единого намёка на то, что здесь есть чего стыдиться. — Вот это, например, наш бестселлер среди пар, которые хотят добавить немного… игры, — сказал он, показывая на элегантную, совсем не пугающую коробочку. Внутри лежал набор из шелковых повязок на глаза, очень мягких с виду, бархатных наручников на липучках и масла для массажа. «Для начинающих», гласила этикетка. Джинни тут же подхватила: — О, Рон будет в полном восторге от идеи побыть твоим пленником! Или наоборот. Ну же, Гермиона, это же просто игра! Как в театре, который мы только что смотрели — абсурд и веселье! И под давлением её энтузиазма, нелепости ситуации и какого-то вдруг проснувшегося любопытства (а что, если Джинни права? А что, если это и правда может быть… весело?), я, красная как пион, кивнула продавцу и купила этот набор. Не из сильного желания, а из вызова самой себе — смогу ли я позволить себе эту спонтанную, немного безрассудную, чисто телесную и игривую покупку. Тогда выходя с маленьким пакетиком в руке, я ощущая смесь дикого стыда и странного, щекочущего нервы возбуждения. Сейчас же я шла по вечерней улице, кутаясь в шарф, и улыбалась тому воспоминанию. Но улыбка не задержалась надолго. На смену ей пришла знакомая тяжесть в животе. Я вспомнила, как той же ночью всё ещё чувствовала ту странную нервозность и лёгкость от стеснения и предвкушения. В голове крутились фразы, которые могла бы сказать Рону: игривые, соблазнительные, смелые. Но когда я вошла в спальню, где он уже сидел на кровати, читая какую-то газету, все эти слова куда-то исчезли. Я не знала, как это преподнести, поэтому просто выложила бархатные наручники и шёлковую повязку на кровать перед ним. Его взгляд скользнул по этим… вещам, а потом медленно поднялся на меня. Я ждала хоть чего-то — удивления, смеха, смущённой улыбки, может, неловкого «эээ… что это?», но с намёком. Или даже если он не примет мою идею, то просто спросит, чего мне не хватает в «нас», и мы поговорим… Вместо этого я увидела холод. В его глазах не было ни любопытства, ни игривости, на которую я подсознательно надеялась. Там было чистое непонимание. Он молчал так долго, что у меня внутри всё сжалось. — Это что? — наконец спросил он. — Это… я сегодня с Джинни… — начала я, надеясь, что имя сестры его смягчит, объяснит, сделает ситуацию менее… страшной. Но он перебил. — Ты сама купила это? — он ткнул пальцем в сторону набора, будто указывая на мерзкого слизняка. — Рон, это же просто… игра. Чтобы попробовать что-то новое… — мой собственный голос показался мне жалким. В нём слышалось оправдание, хотя оправдываться было не за что. Он поднялся и начал говорить. Не кричать, а говорить — тихо, с каким-то ошеломлённым негодованием. — Гермиона, я смотрю на это и не могу поверить. Я не могу поверить, что это ты. Ты — мой друг. Ты самая умная, самая правильная, самая… нормальная женщина, которую я знаю. Ты не из тех, кто ходит по таким магазинам. Ты не из тех, кто приносит домой подобное. Что с тобой? Это на тебя совсем не похоже. Откуда вообще это взялось? Он говорил именно обо мне. О моей сущности. О том, какая я есть — и какой, по его твёрдому убеждению, быть не должна. Он не сказал «мне некомфортно», «я не хочу» или даже «давай не сейчас». Он почти обвинял: «Ты — не та, кто так поступает». И в этом обвинении было что-то глубинное, такое, что нельзя оспорить, — ведь он говорил не о поступке, а о моей личности, о том, кто я на самом деле. И в тот момент что-то внутри меня — то хрупкое, едва распустившееся чувство свободы, что позволило купить эту нелепую вещь, — сжалось и оборвалось. Оно умерло не от отказа, а от неприятия и отвержения. От того, что самый близкий человек не увидел в этом моей попытки побыть чуть другой, чуть более живой, игривой. Он увидел предательство его представления обо мне. Тогда я ничего не ответила. Молча собрала бархат и шёлк обратно в коробочку и засунула её на самую дальнюю полку гардероба. Мы никогда больше к этому не возвращались. Но осадок остался. Он въелся в кожу, в память, в то, как я с тех пор примеряла каждое своё желание на невидимую мерку: «А это похоже на меня? А это не выходит за рамки? А Рон одобрит?». Чувство, что та часть меня, что может быть спонтанной, рискованной, не только умной и предсказуемой, но и другой, — была отвергнута как что-то неправильное, чужеродное, постыдное. И, возможно, этот момент стал ещё одним, особенно прочным замком на той самой двери внутри меня. Тем, который я даже не пыталась открыть снова. Ведь зачем показывать свою «иную» сторону, если даже тот, кто должен любить тебя целиком, готов принять лишь одну, удобную и привычную версию? Безопаснее быть только ею. Даже если эта версия меня становится равнодушной и холодной, как пустой дом, в котором я жила последние три года.