Глава 50

Наконец столица с её вечными сплетнями и притворством осталась позади. Я не посещал Мэнор больше года — с момента смерти матери. И пока она была жива, наведывался лишь изредка, когда требовалось подписать какие-нибудь бумаги, отбывая визит как неприятную повинность. Помню, как уговаривал Нарциссу переехать — Лондон, Париж, вилла у моря — куда угодно, лишь бы не оставаться одной в этом огромном, мрачном поместье. Она всегда отвечала отказом, тихим, но не допускающим возражений. Теперь, кажется, я начал понимать почему. Все последние годы я ощущал себя здесь как в склепе. Но для матери дом был чем-то иным — альбомом её жизни. Сюда она пришла молодой невестой и стала женой, принимала гостей и строила планы с Люциусом. Здесь она стала матерью. Эти несколько светлых, безмятежных лет, выхваченных из паутины страха, предательства и войны, были для неё уцелевшим фундаментом, на который можно было опереться, когда всё рухнуло. Даже тень Азкабана, упавшая на наш дом, не могла для неё полностью затмить тот свет, что когда-то согревал эти стены. Я вышел из камина. Воздух в гостиной был холодный, влажный, густой. Он пах деревом, камнем и одиночеством. После смерти матери поместье окончательно вымерло, потеряв последние крупицы того призрачного уюта, который она пыталась в нём сохранять. Для меня же это место навсегда останется отравленным, пропитанным чёрной магией, страхом, пытками и кровью, что пролилась здесь в годы войны. Я остановился посреди комнаты. Ровно на том месте, где когда-то стоял трон Темного Лорда. Где принимались решения, стоившие жизни сотням людей. Где моя безумная тётка с искажённым от восторга лицом водила лезвием по коже Грейнджер. И на мгновение мне почудилось, будто из-под толстого ковра, из самых стен, доносится эхо её сдавленных криков. Звук металла, рассекающего плоть. И главное — тот липкий, всепроникающий ужас. Он наполнял воздух тогда, отравляя его, и, кажется, никуда не делся. Он сковал мне лёгкие так же, как много лет назад, когда я сделался соучастником пытки одним лишь своим присутствием. От мрачных мыслей меня отвлекли чёткие шаги, отдающиеся эхом от каменных плит коридора. В гостиную вошёл Уилсон, управляющий поместьем. Высокий, сухопарый, с головой, гладкой как яйцо, и неизменно бесстрастным лицом. — Лорд Малфой, — его глуховатый голос прозвучал почтительно. Он слегка склонился, ровно так, как требовал протокол, и ни градусом больше. — Как славно, что вы прибыли. Ряд вопросов требует вашего внимания. — Спасибо, Уилсон. Давайте обсудим их… в более подходящем месте, — я отвёл взгляд от проклятого ковра. Здесь я не мог дышать, не то что думать. Управляющий проводил меня до своего кабинета, который оказался на удивление обжитым и уютным. Большой дубовый стол был завален толстыми книгами учёта, стопками писем с разными печатями и целым арсеналом перьев. Вдоль стен стояли шкафы с папками, переплетёнными в тёмную кожу — многочисленные финансовые архивы. Получив из рук Уилсона чашку горячего чая, я расположился в глубоком кожаном кресле и приготовился слушать. — Во-первых, требуется разобрать личные апартаменты покойной леди Нарциссы, — с почтительностью произнёс Уилсон, сразу переходя к делу. — Комнаты остаются запечатанными с момента её ухода. Необходимо ваше решение по поводу гардероба, украшений и личных вещей. Некоторые предметы, полагаю, могут представлять сентиментальную ценность. Сердце сжалось. Я откладывал этот момент снова и снова. Войти в комнаты матери означало не просто разобрать вещи. Это означало признать, что её больше нет, стереть последние следы её присутствия и остаться наедине с воспоминаниями. Теперь бежать от этого было некуда. — Я… займусь этим, — с трудом выдавил я. — В ближайшие дни. Уилсон кивнул и продолжил: — Во-вторых, нам пишут из Министерства. Напоминают о ежегодной проверке на наличие запрещённых артефактов и следов тёмной магии в соответствии с постановлением о конфискации после… гм… после войны. Инспекция назначена на конец месяца. По моему лицу пробежала судорога. Вечный досмотр, вечное подозрение. Мой собственный дом должен был регулярно доказывать, что он «очищен». — Прекрасно, — сказал я. — Обеспечьте им доступ. И, Уилсон, проследите, чтобы «следы тёмной магии» в библиотеке ограничивались соответствующими историческими разделами. И чтобы ничего… живого… не всплыло из семейных коллекций в подвале. Мы же не хотим создавать инспекторам лишнюю работу. — Сэр, вы по-прежнему полагаете разумным оставлять предметы из собрания вашего отца в доме? Не безопаснее ли отправить их на хранение в Министерство? — управляющий каждый год задавал этот вопрос. — Да, Уилсон, я считаю, так безопаснее. В Министерстве работают люди, чью преданность всегда можно купить, а их самих запугать или просто сломать. Я не хочу рисковать появлением нового темного волшебника с оружием массового поражения в руках. Пусть лучше все отцовское наследие лежит под этими камнями. О нем никто не знает, и никто не доберется, — я сделал паузу и потом добавил. — Считайте это моим пенсионным планом. На старости лет я осяду здесь и буду самолично разрушать эти темные проклятья. Он кивнул, делая пометку в своём блокноте. Мы оба понимали правила этой игры. Дом должен был предстать образцом благопристойности, выхолощенным музеем. Все настоящие секреты, все тёмные реликвии, которые не были конфискованы или уничтожены, давно лежали в других, гораздо более надёжных хранилищах. Но сам ритуал унижения бывшего Пожирателя Смерти необходимо было соблюсти. — В-третьих, вопросы, связанные с магловскими активами, — Уилсон перевернул страницу. Его перо едва коснулось бумаги, но я уже почувствовал, как цифры и условия контрактов начинают обступать меня. — Винокуренный завод «Зелёный Змей» требует модернизации оборудования. Инженеры предоставили предварительную смету. Кроме того, истёк срок аренды участка земли, прилегающем к заводу. Арендаторы, семейство Барнс, выражают желание выкупить его, но их цена, на мой взгляд, значительно занижена. Я задумался, откинувшись в кресле. В уме закружились цифры, графики, знакомые лица. Завод. Я вложился в эту полуразрушенную магловскую винокурню вскоре после того, как выплатил последний галлеон по судебным счетам. Это был не просто бизнес — почти диверсия, ставка на мир, который презирали мои предки. Теперь «Змей» был современным комплексом, от которого зависели рабочие места и благополучие нескольких окрестных поселений. — По заводу, — начал я, возвращаясь к реальности, — запросите подробную постатейную смету. И пусть инженеры представят как минимум три конкурентных предложения от подрядчиков. Я хочу видеть варианты, — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — По земле… предложение Барнсов — это попытка воспользоваться моментом, как я понимаю? Мне нужно будет встретиться с председателем земельного комитета. Лично. Чтобы понять реальную стоимость участка и наши возможности. Продажа — не самоцель. Важно, чтобы это было выгодно и заводу, и земле в долгосрочной перспективе. — Так точно, сэр, — Уилсон снова царапнул в блокноте. — И последнее на сегодня. Оранжереи вашей матери. Стёкла в восточном крыле требуют срочной замены — несколько секций треснули после весеннего шторма. Мастер Элджернон из Ловера оценил работу в пятьсот галлеонов (в пересчете на магловские деньги). Ждёт вашего одобрения, — он сделал небольшую паузу. — И ещё пришло письмо от фермеров с южных полей. Они жалуются на истощение почвы и просят либо пересмотреть условия ренты в сторону уменьшения, либо оказать помощь в закупке специальных удобрений. Я кивнул, мысленно прикидывая расходы. Деньги, которые я, по мнению «Пророка» «расточал на благотворительность», теперь приходилось считать с удвоенной тщательностью. — Хорошо. Утвердите ремонт оранжереи, — сказал я. Чтобы сохранить теплицы, которые скрашивали последние годы матери, никаких денег было не жалко. — С фермерами я разберусь лично, съезжу к ним на следующей неделе. — Будет исполнено, — сказал Уилсон бесстрастным голосом и посмотрел на меня. — Сэр, здесь также ряд писем, с которыми вам лично нужно ознакомиться. И я взял на себя смелость приготовить ваши прежние апартаменты. Ужин в восемь вечера. — Спасибо, Уилсон, вы как всегда предупредительны, — ответил я вежливо, принимая из его рук пачку конвертов. Он кивнул, развернулся и вышел, его шаги постепенно затихли в коридоре. Я остался один, но не наедине с призраками воспоминаний. По крайней мере, не сразу. Их натиск ненадолго отступил, вытесненный вполне осязаемым грузом насущных забот. Ремонт оранжереи, притязания арендаторов, инспекции, сметы, фермеры… Возможно, это и есть мой единственный якорь — эта бесконечная рутина, требующая решений, подписей, поездок. Пока я буду занят подсчётом расходов и урожайностью полей, у меня просто не останется душевных сил прислушиваться к шёпотам из-под ковра в гостиной. До самого ужина я разбирался с бумагами. Счетоводство, споры о границах участков, заявления от благотворительных обществ — каждая бумага требовала внимания. Старинные напольные часы в холле пробили восемь, и звук их, низкий и одинокий, встряхнул меня. Я отправился в малую столовую возле кухни — ту, где когда-то обедала прислуга, и где теперь для одного хозяина был накрыт скромный стол. Управляющий, поправив салфетку возле бутылки вина, засобирался, увидев меня. — Присаживайтесь, Уилсон. Составьте компанию, — предложил я. — Благодарю, сэр, но меня дома ждёт семья. Хорошего вечера, — сказал он с той же невозмутимой почтительностью и удалился. Так я и остался абсолютно один в огромном, молчаливом доме. Звук собственного ножа о тарелку казался неприлично громким. Я ел быстро, без удовольствия, просто чтобы наполнить желудок. После ужина вышел на крыльцо. Ночь окутала сад непроглядной тьмой. Моросил мелкий английский дождь, который не лился, а висел в воздухе, пропитывая всё сыростью. За линией деревьев мерцали жёлтые точки — огни ближайшей магловской деревни. Чужая жизнь, тёплая и далекая. Отсюда она казалась нереальной, как картинка в волшебной книжке. В этот момент, стоя в полной темноте и тишине, я пожалел, что не взял с собой Миппи. Хотя бы его шаркающие шаги, бормотание и суетливость нарушали мое гнетущее одиночество. Но я не решился. После смерти любимой хозяйки старый домовик был так опустошён, так явно угасал, что везти его сюда, в эту юдоль её последних лет и нашей общей скорби, показалось мне жестоким. А значит, я сам должен со всем справиться. Один.

***

Я проснулся внезапно, с ощущением, будто меня выдернули из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле, тело было покрыто липкой испариной, несмотря на холод в комнате. Первое ощущение — необъяснимый животный ужас. Затем — полная дезориентация. Тяжёлый балдахин над кроватью, тёмные резные панели по периметру. Казалось, стены не просто стояли на месте — они сжимались, вытесняя воздух. Я сделал глубокий вдох, но грудь не раскрылась полностью. В ушах стоял не просто гул. Это был шепот, неясный, навязчивый, сотканный из множества переплетающихся голосов. Они не произносили слов, лишь хрипло, настойчиво выдыхали мое имя: «Драко… Драко…». Я поднялся с кровати, ноги сами понесли меня. Палочка оказалась в руке — я не помнил, чтобы брал её. Я шёл на звук, держа Люмус перед собой, как свечу в кромешной тьме. Двери отворялись сами, длинные коридоры тянулись, искажаясь, будто отражение в кривых зеркалах. Я не понимал, как оказался у тяжёлых двустворчатых дверей главной гостиной. Они были приоткрыты, и из щели лился тусклый, зеленоватый свет. Я вошёл. Воздух здесь был плотным и сладковато-гнилостным. В центре зала, на том массивном троне из чёрного дерева, что когда-то занимал Темный лорд, сидел Люциус. Но это был не мой отец в его аристократическом величии, и даже не тот сломленный, но всё ещё гордый узник на скамье подсудимых. Это была тень, вытянутая из самых глубин Азкабана. Его некогда безупречные платиновые волосы висели грязными прядями, открывая бледную, почти прозрачную кожу, покрытую сетью тёмных, сочащихся язв. Лицо было измождённой маской — щёки ввалились, обнажая скулы, а глаза… Глаза были запавшими глубоко в орбиты, но в них горел нечеловеческий свет. Люциус был облачён в лохмотья тюремной робы, и его костлявые пальцы с почерневшими ногтями впились в подлокотники трона, будто он боялся с него соскользнуть. Отец смотрел на меня, и шепотки в ушах слились в единый сиплый голос, исходящий из его неподвижных губ. — Драко… Ты вернулся домой. Тишина после его слов гремела звонче колокола. — Один, — прошипел Люциус, и его голос был как скрип ржавых ворот. — Наконец-то один. Без материнских слюней. Без той… женщины. Без этих жалких игр с маглами и грязнокровками. Теперь ничто не отвлекает. Ничто не мешает взять то, что твоё по праву крови. Его запавшие глаза, горящие холодным огнём, впились в меня. Я замер не в силах пошевелиться. — Ты должен продолжить дело, Драко. Не играть в шпиона для этих предателей крови. А возглавить. Стать тем, кем ты рождён быть. Хозяином. Господином. Восстановить всё, что они отняли. Это твой долг. Твоё наследие. Достоинство Малфоев. Слова, тяжёлые и ядовитые, как испарения от его язв, сжимали горло. Голос внутри меня, вышколенный с детства, шептал: «Слушайся. Подчинись. Он твой отец. Делай так, как он велит». Я попытался открыть рот, чтобы согласиться, как соглашался всегда. Но губы не повиновались. Вместо слов в горле поднялся ком — горячий, горький, состоящий из десятков лет молчания, страха и той пустоты, что оставалась после каждого холодного и разочарованного взгляда Люциуса. И что-то во мне — тонкое, хрупкое, что я годами прятал под слоями цинизма и высокомерия — с треском взорвалось. — НАСЛЕДИЕ? — мой собственный голос вырвался наружу чужим, полным невыплаканных детских слёз и запертой ярости. — Какое наследие, отец? Наследие Малфоев — это разрушать! Сеять страх и смерть! А достоинство Малфоев — это отказаться от самого дорогого ради чужого бреда о величии! Я сделал шаг вперёд, и пол подо мной задрожал. — Ты отказался от меня, когда мне больше всего был нужен отец, а не фанатик! Ты променял меня на милость того, кто видел во мне лишь расходный материал! ТАКОГО ДОСТОИНСТВА МНЕ НЕ НУЖНО! Последние слова сорвались с губ криком, эхом отразившимся от каменных стен. Призрак Люциуса на троне не дрогнул. — Твоего внука, Скорпиуса, — голос мой сорвался на сип — я воспитал так, чтобы он никогда не узнал, каким на самом деле был его дед. Чтобы твоё имя для него стало пылью в семейном альбоме. И чтобы его дети и вовсе не узнали о тебе. Ты останешься тенью, отец. А потом — ничем. Слова, произнесённые вслух, обрели магическую тяжесть. Они стали не просто обвинением, а настоящим отречением. Отречением от его власти, от самого его существования в моей жизни. Призрак Люциуса на троне медленно протянул костлявые, почерневшие пальцы ко мне. В этом жесте я увидел всю нечеловеческую, уродующую печать Азкабана — всё, что он потерял и во что превратился. И я… я не отшатнулся. Поднял свою палочку, повернул её остриём к полу, к самому центру комнаты, к тому месту, где когда-то было сконцентрировано все зло мира. — Finite Incantatem! — выкрикнул я первое, что пришло в голову. Заклинание было простым, школьным, предназначенным для отмены мелких чар. Но я вложил в него всю свою ярость и решимость стереть этот кошмар. Зелёный свет вокруг трона дрогнул, словно лопнувшая мыльная плёнка. Лицо Люциуса исказилось и поплыло. И затем он начал рассыпаться, как пепел, как истлевшая ткань. Его фигура распалась на мириады тёмных пылинок, которые закружились в вихре и устремились вниз, впитываясь в трещины между плитами пола, откуда, должно быть, и вышли. Трон опустел. Зелёный свет погас, оставив после себя холодный мрак. Я дёрнулся и сел на кровати, упершись локтями в колени. Провёл руками по лицу, ощущая ладонями влагу на щеках. Лёгкий свет серебрил края балдахина. Не было ни зелёного свечения, ни запаха тлена. Только я, холодный пот на спине и мертвая тишина. Я медленно поднял руку — она дрожала. Сжал кулак, чувствуя, как щелкают суставы. Это был сон. Только сон. Но слова, которые вырывались из меня… они были моими. И ощущение, что что-то внутри освободилось, было самым реальным из всего, что я испытывал за последние годы. Однако чувство освобождения не могло защитить меня от этого места. Оно не могло выжечь из камней память о пытках, не могло заглушить шепот, который, казалось, всё ещё висел под балдахином, давя на барабанные перепонки. Кровь, впитавшаяся в плиты пола в гостиной, никуда не делась. Этот дом помнил всё. Я понял, что не смогу оставаться здесь. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Каждая ночь будет возвращать меня в тот зал. Каждая тень будет шевелиться, принимая знакомые очертания. И в итоге я либо сойду с ума, ловя эти немые голоса, либо начну слышать их по-настоящему. Я встал с кровати. Дрожь в руках постепенно утихала, уступив место отрезвляющему пониманию. Я не могу бороться с призраками в их логове. Единственный способ выиграть — покинуть это место. Как только очертания парка за окном стали различимы, я натянул магловские спортивные штаны и футболку, взятые из лондонского дома, и вышел во двор. Действие — любой ценой. Утро было сырым и безветренным. Воздух пах влажной землёй, гниющими листьями и легким ночным морозом. Я не стал разминаться, просто рванул с места, почувствовав, как холод обжигает лёгкие. Бежал по гравийным дорожкам, мимо спящих фонтанов и подстриженных изгородей, превратившихся в мрачные туннели. Ноги отбивали чёткий ритм. Каждый удар стопы о землю был попыткой оттолкнуть от себя ночной кошмар, вышибить из тела остатки скованности, заменить парализующий ужас жжением в мышцах и хрипом в горле. Когда я вернулся, чувствуя, как от бега кровь стучит в висках, Уилсон уже ждал меня на ступенях. Мы поздоровались, и его взгляд, беглый, но оценивающий, скользнул по моему влажному от пота лицу. Мы прошли внутрь, в ту малую столовую, где вчера расстались. Стол уже был сервирован для завтрака. — Как прошла ночь, сэр, — мягче обычного спросил он. — Честно говоря, просто ужасно, Уилсон, — признался я. Скрывать было бессмысленно; тени под глазами говорили сами за себя. — Не знаю, сколько времени я смогу пробыть здесь, не начав разговаривать со стенами. Управляющий с сочувствием посмотрел мне в глаза. Вид у меня, должно быть, и правда был не из приятных. — Сэр, — начал Уилсон, наливая мне кофе, — позвольте внести предложение, касающееся вашего проживания. Оставаться в главном доме на постоянной основе в его нынешнем… незаселённом состоянии, наверное, не вполне комфортно для вас и не на пользу делам. Он сделал паузу, оценивая мою реакцию. Я молча кивнул, давая ему продолжить. — К счастью, существует альтернатива. Коттедж вашей бабушки, леди Оливии, урожденной Кэрроу. Он в двадцати милях отсюда, у речного изгиба. Дом небольшой, но содержится в полном порядке. Его главный плюс — местоположение, — голос Уилсона приобрёл оттенок практической значимости. — Он ближе к Ловеру, что упростит ваши встречи по делам завода и с арендаторами. И в нем имеется камин, соединённый с поместьем. Вы сможете моментально перемещаться для решения неотложных вопросов здесь, сохраняя уединение там. Уилсон умолк, позволив мне обдумать его слова. Он не говорил о призраках или кошмарах, хотя, я уверен, подразумевал именно это. Он говорил о целесообразности и эффективности. И это был единственный язык, на котором я был готов принять помощь, не уронив остатки достоинства. — Только… — он запнулся, что для него было редкостью. — В коттедже нет постоянной прислуги — ни эльфов, ни маглов. Вам придётся всё делать самому, если, конечно, вы не планируете ежедневно вызывать Миппи. Но если вы готовы к такой… самостоятельности, лучшего места не найти. Дом полностью готов к проживанию. Я медленно кивнул, ещё не до конца осознавая своё решение, но уже чувствуя, как внутри что-то разжимается. — Это… на самом деле, идеально, Уилсон. Мне нужна именно такая самостоятельность, — я отпил кофе и спросил: — Когда я могу переехать?