Глава 51

Шли дни, и привычная жизнь приносила очередные заботы и новости. В четверг пришло письмо от Розы, в пятницу — от Хьюго. Я вскрывала конверты с тем особенным чувством, которое не становится слабее, сколько бы лет ни прошло: смесь предвкушения и лёгкой тревоги, въевшаяся в самую сердцевину материнства. Дочь описывала свой первый тренировочный матч. Сетовала на скрип старых «Комет» пятилетней давности, на отсутствие заклинателей для ремонта мётел, на потертые защитные жилеты, за которые каждый студент отвечал сам. Здесь, в «Терьерах», не было того щедрого снабжения и опекаемого мира, который был выстроен в Хогвартсе. Далее Роза рассказывала, как познакомилась с девушками своего потока, и что не все приняли ее так же легко, как на Гриффиндоре. Некоторые даже публично высказались о том, что ее фамилия здесь ничего не значит, потому что «настоящие спортсмены — вне политики, времени и самой истории». Что ж, в чём-то эти люди были правы. И, наверное, это было к лучшему, потому что я знала свою девочку. Под слоем фамильной славы, бременем общественного ожидания и моей собственной тревожной опекой у нее всегда был жёсткий, несгибаемый стержень. И, пожалуй, ей было полезно оказаться в месте, где этот стержень станет её единственной опорой. В конце письма дочь, стараясь казаться небрежной, сообщала, что через две недели состоится товарищеский матч, и я могу приехать, если будет настроение. Но между строк читалось другое: новая жизнь оказалась не тем праздником свободы, каким представлялась издалека. Я чувствовала, Розе было страшно и трудно. И в этом взрослом бытии ей все еще было важно знать, что я где-то рядом. Не чтобы решать проблемы. А просто чтобы быть. Я сразу села за ответ. Перо скрипело, выводя слова поддержки, моей гордости и уверенности в ней. Хотела добавить пару слов про мудрость, которую дочь приобретет на пути взросления… Но что я могла сказать ей об этом? Я, которая только сейчас, с опозданием на десятилетия, училась отличать любовь от контроля, а поддержку — от навязывания своей воли. Моя жизнь не была сборником подвигов. Но, наверное, в этом и заключалась её цена — мудрость не давалась в готовом виде. Её нельзя было упаковать в письмо. Поэтому я просто поблагодарила дочь за приглашение и сообщила, что с радостью приеду на игру. От предвкушения скорой встречи мне стало легче и веселее. Письмо Хьюго ждало своей очереди. Размашистые, уверенные буквы выводили историю, понятную только сыну и, пожалуй, ещё нескольким специалистам по драконьим яйцам. Он писал о новорожденном калифорнийском рогатом — о складках на ещё влажной коже после вылупления, о первом клубке дыма из ноздрей, о том, как старший смотритель разрешил выбрать имя. Сын назвал малыша Кермитом — в честь лягушонка. Я отложила пергамент и закрыла глаза, вызывая в памяти страницу из справочника о драконах. Птенец калифорнийского рогатого — зелёный комочек, размером с таксу. Безобидный. Но потом — стремительный рост, футы чешуи, рога, способные проткнуть сталь, дыхание горячее огнемета. Лет через пятнадцать из комочка вырастет монстр. Но для Хьюго, который будет кормить его с рук, чистить ему зубы и знать каждую чешуйку, гигант так и останется Кермитом. После подробностей о кормлении, Хьюго написал и о других событиях: «В прошлые выходные мы с папой, Кристиной и ее мамой (мисс Джонс) ходили на пикник к озеру». Я перечитала это предложение. Кристина. Раньше в письмах сына она фигурировала только как источник раздражения: «она опять полезла к молодым венгерским хвосторогам без защитного костюма», «она считает, что правила для других, раз она здесь выросла». Видимо, со временем отношение к этой девочке изменилось. А теперь вот и ее мама появилась. Упоминание другой женщины рядом с Хьюго и Роном, наверное, должно было вызвать во мне чувство собственничества: мой муж, мой сын. Но внутри была тишина. Я прислушивалась, искала в глубине души хоть искру, хоть тень былого права. Но не было ничего. В конце концов я не могла винить Рона, если ему хотелось внимания. Если ему была нужна просто женщина, которая смотрела бы на него с симпатией, а не с усталым разочарованием. Та, которая не носила бы в себе груз общих неудач и обид. Я не могла быть такой женщиной для него. И винить Рона за то, что он проводил время с той, которая может, было бы лицемерием. Поэтому я написала Хьюго, что счастлива за него и Кермита, что горжусь его выбором и ответственностью. Что безопасность — это главное, и он абсолютно прав. Потом добавила про скорую игру Розы и рождественские планы — островки радостного будущего, где мы обязательно встретимся. Отправив письма, я поймала себя на мысли о том, что в этой новой географии нашей разъехавшейся семьи есть не только пустота и ожидание. Здесь есть и пространство. Пространство, где Рон может дышать свободнее. Где мои дети строят свои миры, познают себя. И где я тоже, наверное, могу быть не сторожем опустевшего дома, а строителем чего-то нового.

***

Дела в офисе тянулись плотной, утомительной вереницей, где каждый документ был похож на предыдущий, а время теряло начало и конец, превращаясь в монотонное тиканье настенных часов. Простые задачи, за которые я с таким энтузиазмом принялась в начале терапии с Хоуп, предсказуемо вогнали меня в скуку. Мне отчаянно не хватало движения, новых идей и азарта от преодоления очередных бюрократических препятствий. Но тут появилась Эмма с толстой пачкой пергаментов в руках. — Четырнадцать писем, босс. От выпускников Хогвартса. — Спасибо, Эмма, — я взяла документы. Бумага была тёплой от её рук. «Песочница» для выпускников — инициатива, озвученная еще в июне на Дне памяти МакГонагалл. Проект, который должен был двигаться вперёд нашими совместными усилиями — моими и Драко. Его имя не было произнесено вслух, но отозвалось в груди тихим эхом. Уже второй раз за день я сжала челюсти, чтобы сдержать в себе подкатившие к горлу эмоции. Я открою эти письма. Прочту каждое. Сделаю то, что должна, что пообещала тогда в Большом зале этим юным пытливым умам. Потому что их будущее важнее моей слабости. Я развязала тесьму, стягивающую пачку, и первое же письмо начало работать как противоядие. Официальный язык министерских формуляров сменился живыми, пульсирующими строчками. Вместо сухих отчетов зазвучали голоса, нервные, восторженные, полные юношеской уверенности в том, что мир можно изменить к лучшему одним росчерком пера. Мои предположения оправдались: выпускники не разбежались работать по одиночке. Они нашли друг друга. Сформировали небольшие, причудливые альянсы — пуффендуйцы с когтевранцами, слизеринцы с гриффиндорцами. Границы факультетов стерлись перед общей целью. Одни команды стремились упростить, рационализировать устоявшиеся процессы — в этих предложениях чувствовался мой собственный, когда-то такой же категоричный, максимализм. Другие хотели улучшить повседневность, добавить креативности в обыденное — тут сквозила изобретательность, граничащая с авантюрой, так похожая на близнецов Уизли. Третьи смело предлагали всё сломать и начать заново — в этой наивной дерзости было что-то от Гарри, от его нежелания играть по правилам, которые он считал несправедливыми. Уже первое открытое мной письмо поразило взрослым подходом к проблеме. Это была не ученическая заявка, а вполне продуманный, структурированный проект, поданный с почти министерской обстоятельностью. Группа из Пуффендуя брала проблему, над которой годами бились в Отделе по контролю за магическими существами — хронические заболевания копыт у фестралов. Идея ребят было на стыке миров. Они предлагали не изобретать новое зелье, а адаптировать уже существующее магловское средство — мазь для крупного рогатого скота на основе ихтиола и дёгтя. В приложенном подробном отчёте были не просто перечислены компоненты, но и проведён их анализ на предмет возможного взаимодействия с магической биологией. Они рассчитали дозировку, частоту применения, предложили методику наблюдения за реакцией тканей под действием простых заклинаний визуализации. На следующем листе была расписана подробная смета: — Стоимость содержания фокус-группы из десяти фестралов на срок эксперимента в двенадцать недель. — Цена закупки и доставки мази (они даже нашли потенциального поставщика-магла и оценили затраты на маскировочные операции). — Оплата труда одного помощника смотрителя. Внизу, под всем этим, стояла короткая приписка: «Директор Долгопупс выразил готовность предоставить для эксперимента фестралов школьного стада и необходимое помещение в Запретном лесу». Упоминание Невилла согрело мне сердце. Как образцовый преподаватель и мудрый директор, он не отказывался от своего слова. Зная цену бюрократическим проволочкам и министерскому скепсису, он предоставил самое ценное — доверие и ресурсы. Я погрузилась в чтение с профессиональной въедливостью и сделала несколько пометок для доработки: добавить анализ рисков при взаимодействии с маглами, рассчитать оплату труда на еще одного помощника (стадо довольно большое), расписать график работ. Почти забытая радость от хорошо сделанной работы наполнила меня изнутри — та самая, что была со мной в юности, когда я раскладывала по полочкам сложные задачи и находила элегантные решения. Я читала уже второе письмо — детальное исследование группы когтевранцев-слизеринцев о возможности стабилизации неустойчивых полей порталов с помощью резонансных кристаллов, — когда в дверь постучали. На пороге стояла Эмма со строгим выражением на лице. — Босс, уже поздно, — сказала она. — Вам нужно отдыхать. Я совершенно забыла о времени — на часах была половина девятого. За искусственным окном давно стемнело, и в кабинете горела только настольная лампа, освещая темноту вокруг как маяк. — Эмма, идите, пожалуйста, домой. Я еще поработаю, — ответила я. — Если вы останетесь, то и я останусь, — парировала она без тени сомнения. Потом понизила голос до конспиративного шёпота: — Вы забыли, что говорил целитель? Вам нужно отдыхать и избегать перенапряжения. Спорить было бесполезно. В упрямом взгляде помощницы читалась не просто служебная преданность, а нечто более личное — практически материнская забота, против которой я оказалась бессильна. — Хорошо, вы правы, — сдалась я с показным миролюбием, одновременно ловким движением руки отправляя недочитанный пергамент в свою сумку. — Пойдёмте по домам. Оказавшись в тишине своей кухни, я поставила чайник, сбросила рабочий наряд и, едва успев надеть что-то мягкое, снова погрузилась в предложение ребят. Стройные формулы, расчёты, схемы кристаллических решёток… Когда я наконец оторвалась, часы показывали далеко за полночь, чай в кружке давно остыл. Несмотря на позднее время, я чувствовала себя полной сил. Потому что это — новые проекты, идеи, предложения — стало тем, что имело смысл. Для этих детей, для меня, для будущего, которое пока ещё никто, кроме нас, не видит. От желания немедленно начать действовать энергия наполняла мое тело и магия потрескивала на кончиках пальцев. Однако, подойдя к зеркалу в ванной, я увидела своё отражение. Синяки под глазами, глубокие складки усталости у губ. Энтузиазм — это топливо, но на нём одном далеко не уедешь, если водитель измотан. В таком состоянии — с легким тремором и головокружением — брать штурмом бюрократическую машину Министерства неэффективно и просто опасно. Надо было сделать всё правильно. Не рывком и не на износ, а методично, тщательно, по всем стандартам, которые я сама же когда-то помогала писать. Чтобы потом, представляя эти проекты Министру, мне не было стыдно за собственную поспешность или небрежность. «Чтобы каждый галлеон, который… — споткнулась я в своих мыслях, но быстро взяла себя в руки. — Чтобы вложения всех участников оказались оправданы».