Глава 52

После завтрака мы переместились через камин в тот самый коттедж, о котором говорил Уилсон, и оказались в небольшой гостиной с мебелью, покрытой чехлами от пыли. Следом шла столовая с круглым столом, стульями, и буфетом, за стеклом которого тускло поблескивала простая фарфоровая посуда. За следующей дверью я разглядел крошечную кухню — плиту-печку, глубокую раковину и шкаф. Рядом находилась дверь в уборную. На втором этаже располагались две небольшие спальни с узкими кроватями и комната с массивной чугунной ванной на львиных лапах. Моё внимание привлекли стены. Несколько пейзажей, выполненных не в волшебной, а магловской технике маслом. И две чёрно-белые фотографии в простых рамках: молодой мужчина с высокомерно поднятым подбородком, белыми короткими волосами и пронзительным взглядом — мой дед, Абраксас Малфой. Рядом с ним — женщина с лёгкой, почти неуловимой улыбкой и длинными темными волосами. Леди Оливия. Они выглядели… такими обычными. Не представителями знатного рода, а людьми, застывшими в один из тех редких моментов, когда ещё можно было позволить себе быть просто счастливыми. — Портреты, — спросил я, указывая на изображениям. — Они магловские? Уилсон, снимавший чехол с дивана, обернулся и последовал за моим взглядом. — Да, сэр. Насколько мне известно, Леди Оливия имела склонность к магловским… эээ… технологиям, — он произнёс слово с лёгкой оговоркой, как будто вспоминая непростой термин. — На самом деле, она не только коллекционировала такие изображения, но и умела пользоваться фотоаппаратом, а также телефоном. Разумеется, такие увлечения и навыки не афишировались в чистокровном обществе того времени. Его слова раскрывали крошечную, частную тайну моей бабушки. Женщина с фотографии с лёгкой улыбкой внезапно обрела новые черты — не просто аристократки, а человека с любопытством, выходившим за рамки дозволенного. — А это? — спросил я, указывая на явно пустующие, более светлые прямоугольники на обоях, где в любом другом доме Малфоев непременно висели бы живые картины. — После того как дом опустел, содержать здесь волшебные портреты было бы негуманным. Поэтому их бережно перенесли в библиотеку поместья, где они находятся в обществе себе подобных. В его объяснении была та редко проявляемая забота, которая отличала хорошего управляющего от простого слуги. Он думал не только о порядке, но и о своеобразной этике по отношению к магическим объектам, пусть и заключённым в красках. — Скажите, Уилсон, как удалось сохранить дом в таком… нетронутом состоянии на протяжении стольких лет? — спросил я из чистого любопытства. — Я не чувствую охранных заклинаний. — Маглы это место считают проклятым, сэр, — невозмутимо ответил управляющий. — Здесь живет боггарт, который раньше пугал мародеров, а потом стал местной страшилкой. Оказалось, слухов о «злобном духе» достаточно, чтобы никто сюда не лазал. Я огляделся, ожидая появления призрака отца из-за угла, но ничего не произошло. Видя мое недоумение, Уилсон пояснил: — Вы защищены от боггарта магией крови, сэр. А я — договором с вашей семьей. Нам обоим здесь ничто не угрожает, — добавил он, и я почувствовал колоссальное облегчение. После осмотра дома мы вышли на улицу, и контраст с ухоженным парком Мэнора был разительным. Вместо геометричных клумб и ровно подстриженных газонов дом обступали заросли — спутанные кусты ежевики, отвоевавшие у цивилизации всё пространство от цоколя до каменного забора. Справа от дома притулилась низкая пристройка. Вдоль стен в относительном порядке стояли аккуратные поленницы, висели грабли и лопаты, лежали всякие забытые вещи: пустые горшки, мотки проволоки и банки с заржавевшими гвоздями. А в дальнем углу, под плотным материалом, угадывалась угловатая форма какого-то объекта. Любопытство пересилило. Я подошёл и дёрнул за край ткани. Она соскользнула, подняв облако пыли, и открыла… агрегат. Два толстых колеса, емкость, раздвоенные трубы, и между ними — кожаное, немного просевшее от времени сидение. Металл был покрыт потускневшей краской и рыжими подтёками ржавчины, но в его линиях была странная притягательность. — Что это? — спросил я, не в силах отвести взгляд. — Мотоцикл, сэр. Марки «Zündapp», — пояснил Уилсон, стоявший в дверях сарая. — Ваш дед привёз его в качестве трофея после Второй мировой войны. Я обернулся к нему, удивлённый. — Я не знал, что мой дед воевал. Уилсон на мгновение замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на меня, а сквозь время. — Та война, сэр, была особым временем. Она объединяла не по крови или магии, а по принципу выживания. И ради этого приходилось забывать о многих условностях. В окопах и развалинах не было чистокровных и полукровок, маглов или магов. Были просто люди, которые пытались не дать миру скатиться во тьму. И выстоять они смогли только объединившись. Я снова посмотрел на мотоцикл. Он был не просто хламом или диковинкой, а материальным символом немыслимой для моего понимания реальности, где дед сражался плечом к плечу с тем миром, который его внук позже научился презирать. Внезапно это место обрело для меня иной смысл. Коттедж, чудные магловские портреты, история о бабушке с фотоаппаратом, этот ржавеющий мотоцикл — всё складывалось в непривычную, но цельную картину. Картину семьи, в которой, оказывается, были не только чёрные страницы фанатизма, страха и жестокости. Были и другие: любопытство, смелость шагнуть за границы допустимого и странная, не укладывающаяся в шаблон солидарность. Я стоял на своей земле, но впервые не чувствовал её давления. Я открывал для себя что-то новое, и оно не было чуждым. Оно оказалось частью моей же крови, просто долго оставалось спрятанным под толстым слоем привычного презрения и страха. Это открытие словно разжало тиски где-то глубоко в грудной клетке. Тот удушающий зажим, что остался после ночи в Мэноре, начал медленно отпускать. Воздух, пахнущий влажной землёй и дикой ежевикой, показался чистым и сладким. Я обвёл взглядом заросший сад, низкие облака, силуэт дома. — Я остаюсь здесь, Уилсон, — сказал я. — Помогите, пожалуйста, перенести мои вещи. Управляющий кивнул, и в его обычно бесстрастных глазах мелькнуло что-то, то можно было счесть за одобрение. — Очень хорошо, сэр. Всё будет устроено. Он вернулся в дом, а я остался стоять посреди зарослей, слушая, как ветер шелестит в ветках. Это было начало. Шаг к чему-то хорошему, о чём я даже не подозревал.

***

За короткий световой день мы с Уилсоном успели невозможное. Коттедж перестал быть законсервированным строением и начал превращаться в жилище. Вещи заняли свои места, не загромождая, а дополняя пространство. В камине весело трещал огонь, в гостиной добавился письменный стол, на кухне появились продукты и посуда, а постельное белье в спальне наверху было свежим. Заросли жимолости вокруг дома отодвинулись ровно настолько, чтобы освободить неширокую каменную дорожку, ведущую от ворот к входной двери. С наступлением сумерек основная суета стихла. Уилсон удалился, оставив меня одного в моём новом — старом — доме. Я сделал себе несколько простых сэндвичей, налил виски из припасённой бутылки и устроился на нешироком диване прямо напротив камина. Огонь весело потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени, которые были уютными, а вовсе не зловещими. Тишину нарушали немного шипящие звуки, лившиеся из радиоприёмника на буфете. Этот старый деревянный ящик, явно магловского производства, тоже принёс Уилсон. «Возможно, вы найдёте данный предмет занятным, сэр», — сказал он чопорно. Покрутив наобум ручку, я поймал какую-то мелодию — играл джаз, медленный, с охрипшим саксофоном. Музыка была непривычной, но почему-то идеально вписывалась в эту комнату. Я сидел, откинув голову на спинку дивана, и вспоминал вчерашний день. Сопротивление приезду, шепот призраков, воспоминания и ночной кошмар. Сейчас, с теплом от камина на лице и мирной усталостью в теле, всё ощущалось иначе. Это было умиротворение, глубокое, физическое. Оно исходило от простых вещей: от вкуса хлеба и сыра, от тканого половика под ногами, от знания, что за дверью нет бесконечных коридоров, полных гулкого эха, а только спящий сад и дорога, ведущая в обычный мир. История этого места не давила на меня. Я закрыл глаза, слушая, как саксофон выводил грустную, но не безнадёжную мелодию. Впервые за долгие-долгие годы я не думал о том, каким я должен быть. Просто позволил себе существовать в тишине, которая, однако, была не безмолвием одиночества, а звуком соединения с самим собой — новым, непривычным для меня ощущением. И оно было потрясающим.

***

Я провёл ночь спокойно, не просыпаясь ни разу. Беспробудный сон без кошмаров казался роскошью, о которой я давно забыл. Утром открыл глаза естественно, чувствуя в мышцах приятное напряжение, а в голове — непривычную лёгкость. Мысли текли ясно и спокойно. Руки сами чесались взяться за дело — не из чувства долга, а под напором какого-то внутреннего импульса. За завтраком я развернул аккуратный список дел, который Уилсон любезно продублировал для меня. Первое. Разобрать вещи матери. Нет. К этому я явно не готов. Мысль о том, чтобы прикасаться к её платьям, духам, безделушкам, быть в её комнатах, всё ещё вызывала физическое сопротивление. Это дело требовало иного душевного настроя. Откладываю. Второе. Скорый визит проверки от Министерства на предмет тёмных артефактов. Лезть в потаённые хранилища Мэнора после вчерашнего кошмара не хотелось вдвойне. Пусть Уилсон готовит главные залы к инспекции. Всё, что нужно было надёжно спрятать, уже спрятано десятилетия назад. Это тоже можно оставить на потом. Третье. Винокуренный завод «Зелёный Змей». Модернизация оборудования. Обновлённой, подробной сметы от инженеров ещё не было. Значит, и здесь спешить некуда. Вернусь позже. Четвёртое. Встреча с председателем земельного комитета графства по вопросу аренды/продажи участка земли у завода. Вот. Этим можно заняться сейчас. Мне предстояла встреча с маглами на их территории, по их законам. Что ж, видит Мерлин, вести переговоры я умел. А после вчерашнего вечера в этом тихом доме, после ночи покоя и умиротворения, я твёрдо понял одну вещь: продавать эту землю я не стану. Это не просто сделка, не просто актив. Это связь с местом, которое теперь, возможно, станет чем-то большим, чем просто удачной инвестицией. Для поездки в Ловер к магловским чиновникам логичнее было использовать их же транспорт. Я отправил Уилсону короткую записку, и через полчаса уже шагнул из пламени в один из служебных каминов Мэнора, ведущий прямо в гараж. Там, среди запаха масла и старого камня, меня ждал автомобиль. Не просто машина, а чёрный блестящий «Бентли» или что-то в этом роде — я никогда особо не интересовался магловскими марками. Он выглядел солидно, дорого и совершенно неуместно в этом полуподвале, освещённом факелами. Уилсон уже сидел за рулем. В своём безупречном твидовом костюме он смотрелся за баранкой так же естественно, как и за своим бюро. Я сел на пассажирское сиденье позади водителя, кожаный салон мягко вздохнул подо мной. — Расскажите, откуда вы умеете водить подобный транспорт, Уилсон, — спросил я, когда управляющий плавно тронул с места и машина почти бесшумно выкатила из ворот. — Обстоятельства потребовали, сэр, — ответил он, его взгляд был прикован к дороге. — Я научился, когда потребовалось возить детей в школу. Они… мои дети не унаследовали магических способностей. Они сквибы. Он произнёс это ровно, без тени сожаления или стыда. Я же вздрогнул от его слов. Уилсон происходил из старинной, пусть и не богатой, но чистокровной семьи. Его предки столетиями служили таким, как Малфои или Блэки. — Я… не знал. — В этом нет трагедии, сэр, — продолжил он, сворачивая на шоссе. — Трагедией было бы пытаться силой втиснуть их в общество, где они чувствовали себя вечными изгоями. Поэтому мы с женой приняли решение погрузиться в магловский мир. Научились всему, что нужно, чтобы дать им нормальную жизнь, образование, профессию. Водить машину, например, заполнять налоговые декларации, пользоваться компьютером, — он говорил о детях с лёгкой улыбкой. — Теперь у меня двое инженеров и одна школьная учительница. И четверо счастливых внуков, которые даже не подозревают, что их дед когда-то учил заклинания так же, как они — таблицу умножения. Он замолчал, давая мне время переварить эту информацию. Я смотрел в окно на проплывающие поля, но видел не их. Я видел всю нелепость и жестокость «принципов», в которых меня растили. И Уилсон, образец служения и преданности, оказался куда большим революционером, чем Малфои. Он не сломался под грузом «позора». Он просто… выбрал своих детей. И построил им мост в другой мир, по которому теперь ехал сам. — Они… часто навещают вас? — спросил я, не в силах подобрать других слов. — Каждое воскресенье приезжают на обед, сэр, — ответил он с теплотой в голосе. Машина плавно катила по шоссе, унося меня не только на встречу с земельным комитетом, но и к очередному пересмотру всего, что я считал незыблемым. Оказалось, старик-управляющий знал о сложном выборе и жертвах куда больше, чем я. Тишина в салоне уже не была неловкой. Пейзаж за окном и ровный гул мотора, казалось, стерли последние слои формальности между нами. Поддавшись редкому приступу откровенности, я заговорил: — Мой Скорпиус после Хогвартса выбрал магловский Оксфорд. Теперь живёт в студенческом общежитии, изучает бизнес и управление финансами. Я поймал движение в зеркале заднего вида. Взгляд Уилсона, прикованный к дороге с профессиональной отстранённостью, на секунду метнулся ко мне. Его обычно бесстрастные глаза расширились от неподдельного удивления. Затем он снова вернулся на дорогу, но выражение лица смягчилось. — Оксфорд, — повторил он, — прекрасный университет, сэр. Очень почётный. Изучать бизнес — это достойный выбор. Уилсон сделал паузу, плавно обгоняя грузовик. — Моя старшая внучка, — добавил он уже почти неформально, — мечтает поступить туда же, но на архитектурное отделение. Говорит, хочет строить дома, в которых будет светло даже в самый пасмурный зимний день. Наш разговор был удивительно естественным: мой сын выбрал магловскую специальность, его внучка хочет строить новое. Все мы, каждый по-своему, сворачивали с проторённой, но мрачной тропы, которой следовали предыдущие поколения. Я кивнул, не в силах ничего добавить. Не было нужды. В зеркале наши взгляды встретились ещё на мгновение — уже не хозяина и слуги, а двух отцов, которые сумели дать своим детям шанс на иную судьбу.

***

Вернувшись в коттедж, я едва добрался до дивана. Усталость была не физической — от долгого сидения в машине — а ментальной, что накапливается от необходимости часами носить маску и угадывать истинный смысл между строк. Я рухнул на подушки, закрыл глаза, и встреча в земельном комитете пронеслась перед внутренним взором, как дурной спектакль. Мистер Коллинз, старший чиновник, встретил меня с преувеличенной радостью, как будто я был не землевладельцем, а королевской особой, снизошедшей до посещения провинции. — Мистер Блэк, какая честь! — приветствовал меня он. Я использовал для общения с маглами девичью фамилию матери. Как в свое время и она пользовалась ей для ведения дел вне волшебного мира. Когда много лет назад, я начал вкладываться в здешний винокуренный завод, то представлялся Дрейком Блэком. Это имя было удобным щитом — звучало солидно, нейтрально и, что важнее, ничего не говорило местным о связи с кланом Малфоев. — Личный визит! — Коллинз сыпал любезностями, крепко пожимая мою руку и заглядывая в глаза с наигранным теплом. — Мы, знаете ли, все невероятно признательны за ваш вклад в развитие нашего скромного округа. Его кабинет был бедноватым для чиновника: стопки бумаг, запах дешёвого кофе и табака. Я привычно кивал и вежливо улыбался его словам. За слащавым потоком отчетливо проступала нервная суета в его глазах и лёгкая испарина на лбу. Эта лесть была слишком навязчивой и, очевидно, скрывала что-то большее, чем простую любезность. Когда с формальным приветствием было покончено, Коллинз перешел к делу. — Что касается этого участка у завода… Прекрасная земля, конечно, но, насколько я понимаю, она не используется? Совершенно простаивает. А между тем, семья Барнс — уважаемая, старейшая в нашем округе — проявляет к ней живой интерес. Предлагают цену, я вам скажу, более чем щедрую. Даже выше рыночной, если быть откровенным. Для вас это было бы отличным вложением, чтобы, э-э-э, реинвестировать в развитие самого завода. Он говорил торопливо, водя пальцем по карте, как будто продажа была уже решённым делом, а он лишь озвучивал мне благую весть. Каждое «Барнс» он произносил с каким-то благоговейным уважением. Это и оказалось ключом. Я проник в голову чиновника с легкостью опытного легилемента. Дело было вовсе не в цене и не в эксплуатации. Мистер Коллинз, судя по всему, был крепко с связан с арендаторами. Его посредничество оказалось платой за услугу с их стороны, а моя земля стала разменной монетой. Я получил папку с предложением о покупке и ответил, что подробнее ознакомлюсь и сообщу свое решение в ближайшие дни. Мы расстались довольно скоро, и на обратном пути я попросил Уилсона разузнать подробнее о Барнсах и Коллинзе. Лёжа вечером на диване, я снова ощутил, как усталость отступала перед ясностью. Я видел игру чиновника, и это означало, что я мог в неё сыграть, но уже по своим правилам. Спать не хотелось, рыться в бумагах после встречи с Коллинзом — тем более. Какое-то время я бесцельно слонялся по дому, расставляя по полкам книги, доставая из коробок еще не распакованные вещи. Но мысли почему-то возвращались к тому силуэту в сарае. Он странно манил меня. В конце концов, я вышел в прохладный вечерний воздух и направился в пристройку. Мотоцикл стоял в углу. Я присел на корточки, разглядывая устройство. Странно, но ржавчина, казалось, только слегка тронула поверхность, не разъедая металл насквозь. Я достал палочку и произнес простое диагностическое заклинание. Воздух над «Цюндаппом» дрогнул, обнажая прежде скрытое: тонкую, но невероятно плотную сеть из золотистых нитей, окутывающую каждую деталь. Чары сохранности. Не рядовые, а высочайшего уровня, вплетённые в самую структуру металла. Их узор был старомодным, даже изысканным — работа не наёмного волшебника, а мастера, вложившего в дело часть себя. Меня будто потянуло. Я отодвинул мотоцикл от стены, и он тронулся с места удивительно легко. Потом, почти не думая, я перекинул ногу и сел в потертое кожаное седло. Поза была не вполне удобной, но… как будто знакомой. Словно я делал это множество раз прежде. В тот момент, когда мои руки легли на руль, а стопы нашли упоры, золотистые чары дрогнули, ожили и потянулись ко мне. Тёплые, живые нити магии заструились по рулю, обвили мои запястья, спустились к лодыжкам. И я понял: это была не просто защита от времени. Это была магия крови. Магия рода. Мотоцикл десятилетиями ждал хозяина. И теперь, ощутив во мне кровь Абраксаса Малфоя, признавал наследника. Тихий щелчок в глубине механизма, едва уловимое напряжение в раме — и чары успокоились, растворились, став частью фона. Но связь осталась. Тёплая, едва осязаемая нить между мной и этой странной магловской машиной, которую мой дед счёл достойной такого мощного и личного волшебства. Я сидел неподвижно, чувствуя под ладонями холодный металл, который больше не казался чужеродным. Он был тяжёлым, реальным, связанным со мной древней магией. Мысли крутились вокруг одного слова, которое преследовало меня с кошмара в Мэноре и встречи с Уилсоном: достоинство. Какое оно? Долгие годы я верил, что это только груз — герб, титул, неписаные правила, лицо, которое нельзя потерять. Достоинство, которое заставляло выбирать сторону тьмы. Достоинство, которое отнимало отца. Достоинство, которое делало из женщины с фотоаппаратом изгоя, а из мужчины на мотоцикле — чудака. Но, возможно, настоящее достоинство было в другом. В смелости бабушки увлечься «неподходящим» миром. В готовности деда привезти трофей с чужой войны и защитить его кровью. В тихом упрямстве Уилсона, выбравшего детей вместо догм общества. В решении Скорпиуса учиться там, где он был не особенным, а таким, как все. И, может быть, оно было даже в моём собственном побеге сюда, как первом, робком шаге к тому, чтобы принять себя. Не того, кем меня хотели видеть, а того, кем я становился, сидя на ржавом мотоцикле и чувствуя, как чары деда принимают меня как своего.