Глава 60

Мотоцикл ревел подо мной, разрывая тишину Уилтшира рваным, яростным грохотом. Ветер свистел в ушах даже сквозь шлем, пытаясь сдуть из головы мысли, но они сидели глубже, чем могла достать скорость. Стальной зверь, дрожащий на скорости, — единственное, что еще позволяло мне чувствовать контроль. Весь день я провёл в комнатах матери. Разбирал её шкафы, пересматривал бумаги, письма, альбомы. Она умерла уже больше года назад, а я до сих пор не мог это принять. Я понимал это головой, подписывал бумаги, распоряжался имуществом. Но где-то в подсознании всё ещё жила какая-то детская уверенность, что если зайду в её будуар, то услышу лёгкий шорох платья и почувствую тонкий аромат духов. Но теперь там пахло пылью. И тишиной. Громогласной, давящей тишиной, которую не могли разогнать даже шаги по скрипучим половицам. Я держал в руках её перчатки — тончайшую кожу, прохладную на ощупь, — и вдруг меня пронзило: этими пальцами она когда-то поправляла мне волосы, когда семилетний я прибегал к ней, поцарапавшись о колючий куст в саду. Этими же пальцами она держала перо, когда подписала отречение от своего наследства в пользу Министерства, чтобы сберечь меня после суда. Она была моей тихой крепостью. И я, дурак, слишком долго считал эти стены данностью, не понимая, что их держит на плаву её титаническое усилие. В какой-то момент она стала матерью и для Скорпиуса, когда Астория по полгода проводила во Франции. «Ей нужно время, она скоро вернётся», — утешала Нарцисса, когда сын вечерами приходил к ней, не в силах скрыть тоску, и рыдал, уткнувшись в складки её тёмного платья. Она не сюсюкала, просто гладила его по голове и шептала слова утешения. Удивительно, сколько любви было в ней, несмотря на пережитое горе. После войны, после позора и заточения отца в Азкабане, мать не покинула поместье. Не сбежала, не отреклась от Люциуса для лёгкой жизни. Она осталась и сохраняла всё: дела, имя, саму память о семье. Научила меня вести переговоры с арендаторами, управлять счетами и имуществом. Она показала, что сила — не в громких заявлениях, а в умении выстоять несмотря ни на что. И разбирая её вещи сегодня, глядя на колдографии, где она, молодая, улыбалась, ещё не зная, какая тьма ждет впереди, я дал себе волю. Слезы текли по щекам тихо, без рыданий, будто из какой-то внутренней солёной скважины. Когда стемнело, я захлопнул последний ящик, встал с колен, отряхивая пыль с брюк. Надо было двигаться. Остановиться — значило утонуть в море тоски. Я спустился вниз, прошёл мимо большого портрета отца. Тот смотрел на меня свысока, и я не впервые поймал себя на мысли: «Он проиграл. А она — выстояла». На крыльце холод ударил в лицо, отрезвил. Я натянул шлем, вдохнул запах бензина и сырой земли. Мотоцикл дёрнулся подо мной, как живой — и я сорвался с места, оставляя за спиной особняк, боль и тишину.

***

Декабрьские сумерки спускались слишком быстро — как будто сама природа спешила спрятаться от надвигающегося холода. Взгляд скользнул по датчику — стрелка топлива дрожала у красной черты. Едва хватит до коттеджа. Старый «Цюндапп» был моим единственным утешением в этот вечер. Рычание двигателя заглушало внутреннюю пустоту, а вибрация руля в ладонях держала тело в тонусе. А скорость… О, скорость. Она напоминала полёт на метле, только без дурацких ограничений Министерства. Дорога вилась меж холмов, и я дал газу, пытаясь обогнать собственные мысли. Дождь только начинал сеять, мелкий, назойливый. Но я почти не замечал его, пока в свете фары не мелькнула одинокая фигура на обочине. Чуть сгорбленная, с сумкой на плече. Кого занесло в эту глушь в такое время? Я уже пронёсся мимо. Не мои проблемы. Ветер свистел в ушах, выдувая посторонние мысли. Но где-то на задворках сознания зацепилась заноза: темно, декабрь, безлюдная дорога. Кто сюда забрёл? Туристы здесь не ходят. Местные — тем более. «Но земля-то моя, а значит всё здесь под моей ответственностью«, — одёрнул я себя. Я затормозил. Колесо чавкнуло по мокрому гравию. Развернулся, осветив фарой невысокую фигуру. Она подбежала сама, не дожидаясь, пока я выключу двигатель: — Извините! Я ищу дорогу в Ловер! Свет фазы выхватывал её лицо — мокрое от дождя, с красными щеками. Она показывала на карту в руках, бумажка хлопала на ветру. Голос дрожал. Тени под глазами, глубже, чем я помнил. Волосы выбивались из-под шапки. Мотоцикл тихо вибрировал подо мной — ровный, негромкий гул, на который я теперь невольно настраивался, пытаясь успокоить хаотичный ритм в груди. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Я сжал руль до хруста в суставах. Только не это. Только не сейчас. Только не она. — Вы меня слышите? — вопрос, который наконец вывел меня из ступора. Я отстегнул шлем медленно, давая себе секунду собраться. Вдох. Выдох. Маска. — Слышу, — мой голос звучал хрипло. — Только не понимаю, какого чёрта ты здесь делаешь, Грейнджер. Сколько прошло? Полгода после Хогвартса? Три месяца после встречи в ее офисе? А теперь она здесь, на моей земле. Мокрая, дрожащая и отчаянная, как забытое заклинание, которое сработало в самый неподходящий момент. Она бормотала что-то: «машина», «карта», «поворот». Звуки доносились сквозь шум в ушах, как сквозь толщу воды. А я смотрел на нее — и видел не это. Видел, как она тогда отстранилась, убирая со своих плеч мои ладони. Видел ее силуэт, скрывающийся за дверьми лифта. Видел, как её тень растворяется в сонном тумане, унося с собой последние обрывки моего спокойствия. И теперь — вот она. Снова. Как будто все эти месяцы я просто стоял на месте. А сердце… Сердце вело себя как предатель. Оно колотилось так, будто полгода только и ждало этого момента, чтобы снова разорваться. — Ты… не мог бы подвезти меня до деревни? — спросила она, брови сошлись у переносицы в тонкую, напряженную складку. «Я бы отвез тебя к самому дьяволу, Грейнджер, лишь бы выкинуть из головы», — подумал я, но вслух сказал: — Не хватит топлива. Но… мой дом в пяти минутах езды отсюда. Можешь переночевать там. Она сомневалась. Глаза метались — от дороги, к мотоциклу, к моим рукам (дрожали ли они? Черт возьми, надеюсь, нет). Было очевидно, что ей не просто неловко — ей страшно. И мне было плевать. Я хотел, чтобы мне было плевать. Когда она наконец села сзади и обхватила мою талию, сквозь куртку я чувствовал каждый ее палец. Дыхание участилось. Я сжал руль так сильно, что кожа на ладонях горела от напряжения. Не думай. Просто вези. Но тело не слушалось. Дорога домой превратилась в пытку: её грудь прижималась к моей спине на каждом повороте. Запах её мокрых волос смешивался с вечерним воздухом, а эти чёртовы пальцы — они непроизвольно сжимались, когда мы объезжали кочки. Хвала Мерлину, топлива хватило. Я заглушил двигатель во дворе. Толкнул незапертую дверь и вошел в дом. — Полотенца в шкафу. Я… за дровами, — бросил через плечо, слишком резко. Сарай за домом стал спасительным убежищем. Я нашарил в темноте поленья, сгрёб охапку, хотя в корзине у камина их уже лежало достаточно. Но мне нужны были эти несколько минут, чтобы не видеть её покрасневшие руки, вцепившиеся в полотенце. Она здесь. В моём доме. Эта мысль ударила не в голову, а куда-то ниже, в солнечное сплетение. Я сжал кулаки, чувствуя, как под ногти впивается кора. Прислонился лбом к шершавой, холодной стене. Вдохнул запах сосны, бензина и дождя. Нет. Не сейчас. Не снова. Я зажмурился, пытаясь нащупать внутри ту броню, что спасала меня эти полгода. Но она пошла трещинами под ударами грохочущего сердца. Она переночует. Уйдёт утром. И эта тоска внутри отпустит меня. Отпустит ведь, правда? Внезапно истошный крик разорвал ночь. Ледяная волна прокатилась по спине. Дрова рухнули на землю. Ноги уже несли меня к дому. Палочка сама оказалась в руке. Дверь уборной распахнулась от удара ногой. — Грейнджер?! Она сидела на полу, вжимаясь в стену. Лицо — белое, как бумага. А перед ней… Чёрт! Беллатриса. Нет, не совсем. Её призрак. Точнее старый боггарт. Я вспомнил слова Уилсона: этот фантом, созданный, чтобы пугать мародёров до смерти, показывая им худшее из кошмаров. Очевидно, Беллатриса была таким кошмаром для Грейнджер. Она съёжилась в углу, словно пытаясь стать меньше. Ладони впились в голову так, будто хотели раздавить череп. Тело билось в мелкой дрожи — не плач, не истерика, а тот ужас, что глубже, первобытнее, когда разум отключается, оставляя только животную реакцию «замри». Призрак тетки продолжал выкрикивать мерзкие проклятия. Я кинулся к Грейнджер, говорил с ней, но быстро понял — слова не работают. Ужас в её глазах был непробиваемым. Она в полном параличе, а боггарт, подпитываясь её страхом, становится всё сильнее. Обычное «Риддикулус» не поможет — для этого нужна её сила, а она сломлена. Но я мог дать ей эту силу. — Драко… пожалуйста… не отдавай меня ей… — шептала она, снова и снова цепляясь за меня. Эти слова перевернули всё. Мои руки сами нашли её под мышки, подняли с пола, прижали к телу. — Я никому тебя не отдам, — сказал я в ее висок, в мокрые волосы. Медлить было нельзя — губы Грейнджер уже синели от страха. Я почти понёс её на кухню, прислонил к столу. Сам дёрнул ящик, где среди хозяйственных мелочей нашёлся нож с потускневшей от времени рукоятью. Вытащил его — лезвие тускло блеснуло в свете керосиновой лампы. Я уже собрался резать свою ладонь, но случайно посмотрел на её лицо — и замер. Глаза Грейнджер не просто расширились. Остекленели. В них не было меня — только отражение: тёмные стены, чужие руки, сверкающий клинок. Она перестала дышать. А потом вдохнула — часто, со свистом, будто воздух резал горло. — Нет… — голос сорвался на визг, и в тот же миг я понял: она видит не этот дом, не этот нож, не меня. Она сейчас не здесь. Она там — в гостиной Мэнора почти тридцать лет назад. Чувствует холод паркета под ногами. Видит искажённое лицо тётки. Ощущает, как сталь входит в плоть. Боль — единственное, что было реальным тогда. И единственное, что осталось реальным для неё сейчас. Мой нож был просто кухонным ножом. Но для неё — продолжением того клинка. Моя рука — рукой Беллатрисы. Моё лицо, искажённое спешкой, — лицом палача. Я был не спасителем. Я был частью её кошмара. Вой призрака достиг болезненного предела. Проклятья, угрозы, оскорбления — всё смешалось в один рёв. Плевать. — Остановить эти вопли можно только двумя способами, — сказал я Грейнджер как можно более спокойно. — Быстрый — через кровь. И медленный… Но он нам не подходит. За моей спиной призрак выл что-то о предательстве и позоре, но я даже не обернулся. — Доверься мне. Лезвие блеснуло. Я провёл им по своей ладони — быстро, глубоко. Кожа расходилась, кровь выступила сразу, тёплая. Грейнджер зажмурилась, когда я взял её руку — дрожащую, липкую от пота. Её пальцы не сопротивлялись, были мягкими, как у куклы. Лёгкий надрез. — А теперь… Прижал её ладонь к своей — кровь смешалась. И настала тишина. Не просто стихли вопли. Будто кто-то выключил мир. Исчез вой, исчез скрежет. Осталось только наше дыхание — её прерывистое, моё тяжёлое. Даже дождь, кажется, замолчал за окном. Я стоял, чувствуя, как наша смешанная кровь теплеет на ладонях, как она медленно засыхает, стягивая кожу. В ушах звенело — так бывает после взрыва, когда закладывает перепонки. А потом её ноги подкосились. Колени сложились. Я поймал её раньше, чем она успела упасть. Грейнджер не сопротивлялась. Не пыталась оттолкнуть. Её тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным. Она просто уткнулась лицом в сгиб моей шеи, в мокрую от дождя куртку. Дышала горячо и часто. А я… Я держал. Крепче, чем нужно. Будто боялся, что если отпущу — она рассыплется. Или я.

***

Огонь в камине потрескивал, отбрасывая неровные тени на стены. Я сидел на полу, спиной к дивану, чувствуя под пальцами грубую шерсть старого ковра. Рядом стояла бутылка виски и два стакана. Один — мой, пустой. Второй — её, тоже пустой. Грейнджер лежала на узком диване в гостиной, неловко подогнув ноги, как будто даже во сне не позволяла себе расслабиться. После… всего, я предложил ей свободную спальню, но она не захотела быть одна. Я понял почему — тишина пустой комнаты пугала ее не меньше призрака моей тетки. Поэтому мы остались здесь, у огня. Я принес выпивку и одеяло. Когда стаканы опустели, она заговорила первая. — Что это было? — голос тихий, севший. — Старое охранное заклинание. Что-то вроде боггарта, — ответил я, глядя в огонь, потому что смотреть на неё было слишком. — Дед установил его после войны, чтобы отпугивать мародёров. Она молчала, обхватив колени. Потом спросила: — А почему оно на тебя не подействовало? Я покрутил пустой стакан в руках, следя за искажением пламени в стекле. — Потому что я — наследник того, кто его установил. Магия крови распознает своего. Или не считает угрозой — пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. —Не вдавался в тонкости. — Я о таком не знала, — тихо сказала она. Я налил в оба стакана, сделал глоток. Огонь прошёл вниз, согревая изнутри. — Я тоже, пока не оказался здесь, — коротко глянул на неё. — Мотоцикл деда — из той же оперы. Он завёлся для меня. Для другого — вряд ли. Она кивнула, не глядя на меня. — Значит, призрак… отпустил меня, потому что ты вмешался? Из-за твоей крови? — Да… Но не бойся — все темное наследие Малфоев тебе не угрожает, — сказал я, а потом подумал и добавил: — По крайней мере, в этом доме. На остальное… не даю гарантий. Уголок её рта дрогнул. Не улыбка — что-то другое. Когда, согретая теплом от камина и виски, Грейнджер наконец задремала, её левая рука бессильно соскользнула с дивана. Я осторожно взял её за предплечье и положил себе на ключицы. Её ладонь легла туда, где под кожей стучал мой пульс, будто она обнимала меня со спины. Тонкое запястье, ремешок от часов. И чуть выше, скрытый под тканью свитера, уродливый шрам, оставленный моей безумной теткой много лет назад. Я наклонился прежде, чем успел остановить себя. Губы сами нашли это место, коснулись его сквозь ткань. От этого прикосновения всё во мне сжалось — сердце, горло, каждая мышца. Не надо. Я вырывал Грейнджер из мыслей, как сорняк — с корнями, с кровью, с кусками собственной плоти, потому что иначе — сходил с ума. Топил тоску в виски, в рёве мотоцикла, в бессонных ночах, когда единственным спасением было повторять себе: «Она сделала выбор. И это не я». А теперь мои губы касались ее руки так, будто не было этих месяцев. Будто я не клялся себе, что начну новую жизнь. Без нее. Чёрт возьми. Нос щекотал легкий аромат ее кожи. Я ненавидел этот запах. Ненавидел, потому что он преследовал меня в каждом сне, в каждой не занятой делом минуте, в каждом глотке воздуха за эти полгода. Её пальцы во сне слегка сжали моё плечо. Неосознанно, как ребёнок сжимает край одеяла. Я замер. Не дышал. Как вор, застигнутый с украденной вещью в руках. Отстранись. Сейчас же. Пока не поздно. Вместо этого я глубже вдохнул, позволив этому запаху заполнить лёгкие, пройти по крови, впитаться в кости. Как яд. Как наркотик. Как единственное спасение от самого себя. Всего на секунду. Всего на одну проклятую секунду я притворился, что ничего не изменилось. Что она не смотрела на меня чужими глазами. Что не просила ее отпустить. Что моё сердце не разбилось вдребезги. Но секунда прошла, а я всё ещё не отпустил её руку. Я прижался лбом к ней, стиснув зубы. Идиот. Жалкий, безнадежный идиот. Но даже эта мысль теряла силу, растворяясь в ее присутствии. Я ненавидел Грейнджер за эту власть надо мной. За то, что одним своим появлением она сводила на нет все мои попытки стать кем-то другим. Ненавидел себя за то, что позволял ей делать это со мной. Снова. И все же… Всего на этот миг, пока огонь в камине рисовал наши силуэты на стенах, я позволил себе забыть. Забыть боль, гордость. Забыть все, кроме простой истины: ни время, ни расстояние, ни даже ее отказ не убили то, что ожило во мне. Тихо. Упрямо. Как угли под пеплом, которые стоит только тронуть, и они вспыхнут вновь. А сейчас… Сейчас они горели.