Глава 63

Весь день я провела в сыром полумраке часовни Святого Освальда. Наверное , так пазнет забвение — смесь многолетней пыли, мокрый камень и гниющая древесина. Мои диагностические чары ложились на стены холодными, синеватыми волнами, не встречая сопротивления, не находя отклика. Если здесь когда-то и была магия, то, должно быть, исчезла со временем. В боковом приделе, где крыша ещё цеплялась за опоры, я простукивала кладку, искала скрытые полости, фальшивые камни — выполняла механические действия, которые не требовали волшебства. Работа поглощала всё внимание, не оставляя места для мыслей, которые норовили свернуть с безопасного пути и устремиться назад — к скрипу двери коттеджа, к гулу мотора в ночи, к тому как холодный и тяжёлый взгляд будто проникал сразу под кожу. А ещё к теплому трепету под рёбрами, который я старалась не замечать. За ужином (идеальный ростбиф миссис Ллойд, казалось, вернул меня в реальность) мы болтали с Артуром о погоде, ценах на бензин и новой реформе лейбористов. Позже, убирая со стола, Элинор сказала: — Весь денёк провели в этих пыльных развалинах, голубушка. Голова-то, небось, гудит, как улей. А вы ступайте-ка до «Тома», ей-богу, не пожалеете. У него эль — закачаешься, такой мягкий, да и виски наш, заводской — во какой! Развеетесь, с людьми потолкуете. Я уже открывала рот для вежливого отказа: «Спасибо, я слишком устала. Мне нужно привести в порядок дневных записях». Но слова почему-то застряли в горле. Действительно, до сна было ещё далеко. Тишина гостевой комнаты, где меня ждали только стопки бумаг и собственные мысли, внезапно показалась невыносимой. Потом вспомнились наши с коллегами «исследовательские вылазки» в магловские места Лондона. И я наконец призналась себе, что после трех месяцев добровольной изоляции я соскучилась по этой жизни, суетной, но понятной. — Знаете, миссис Ллойд, — сказала я, — это замечательная идея. Спустя полчаса я шла по тёмной деревенской улочке, где свет из окон падал на мостовую жёлтыми прямоугольниками, сливаясь с тусклым ореолом редких фонарей. Воздух был морозным, чистым и приятно холодил кожу. Дневное напряжение, наконец, выветрилось из тела и головы. Я не думала ни о диагностических заклинаниях, ни об отчётах, ни о предстоящих праздниках. И уж точно не думала о нём. Я просто шагала, слушая, как под ботинками хрустит гравий, а где-то вдали лает собака. Это было до смешного просто, и я с удивлением осознала, как сильно мой перегруженный мозг нуждался в такой простоте. Дверь паба «У Тома» с тихим скрипом поддалась, впустив меня внутрь. Воздух обдал тёплой, насыщенной разными ароматами волной: старым деревом, кухней и чем-то кисловатым (наверное, элем и пивом). Это был явно не тот паб, куда заглядывают случайные путники с автострады; здесь билось сердце деревни, место «для своих». Помещение было невысоким, с темными от времени деревянными балками на потолке. Стены, окрашенные когда-то в ярко-зелёный, теперь походили на географическую карту с пятнами и потертостями. Их покрывал слой истории: потускневшие фотографии с сельских праздников, выцветшие дипломы местной команды по крикету, медные таблички от пивоварен. В углу над стойкой мерцал телевизор с футболом, из дальнего конца доносился размеренный стук бильярдных шаров. За столиками сидели местные — кто с газетой, кто с кружкой. Пожилая пара молча корпела над пазлом и вязанием. Их голоса сливались в убаюкивающий, негромкий шум. Обсуждали будущий урожай, новорожденного жеребёнка с подозрительным кашлем, вечные дорожные работы, которые всегда начинаются не там и не тогда. Никто не обернулся на мой вход. Никто не проводил меня оценивающим или любопытным взглядом. Здесь можно было просто существовать: слушать неразборчивые голоса, наблюдать, как тени танцуют на стенах, и быть частью этого простого размеренного мира, где самые высокие ставки — в ударе кием, а величайшие страсти — в голосе спортивного комментатора. Я заказала пинту лагера у дородного, лысеющего Тома и устроилась в углу, между шкафом и старой мишенью для дартса. После первого глотка, глаза сами закрылись от удовольствия. Горьковатый холодный вкус хмеля, лёгкая сладость солода. «Наверное, в такое место ходил бы мой отец после тяжелой рабочей недели, — с грустью подумала я. — Он сидел бы за стойкой, болтал с барменом или смотрел матч, ни о чём не думая». Сначала я просто смотрела, как пена на лагере оседает кружевным следом. Но мой ум, привыкший анализировать, включился сам, и я стала наблюдать. В углу у камина сидела пожилая пара. Мужчина с лицом, похожим на старую карту, терпеливо собирал пазл. Рядом женщина (вероятно, жена) вязала что-то бесконечно длинное, спицы мерно постукивали. Старик не произносил ни слова, но когда его пальцы замирали в поисках нужного фрагмента, она, не глядя, протягивала руку и клала недостающий кусочек перед ним. Напротив, у стойки, двое мужчин с седыми бородами вели неспешный разговор. Их диалог был лишён драмы или волнения. Простой обмен событиями жизни. — …ну, кровлю-то я почти перекрыл, — говорил один, вращая в руках стакан. — Осталось забор поправить. — Ага, — кивал второй. — А у меня в сарае опять мыши. Придется ставить ловушки. — Мыши… — философски протянул первый. — Они всегда возвращаются. Я улыбнулась про себя, чувствуя странную связь с этими незнакомцами. Это было похоже на прикосновение к голосу той жизни, которую я могла бы прожить, не появись в ней письма на пергаменте и совиного пера. Внезапно эту идиллию нарушил громкий молодой смех. Дверь с грохотом распахнулась, впуская четверых парней в синих комбинезонах с нашивкой — стилизованная змея, обвивающая бутылку. От них волной накатил запах машинного масла, пота и металла. Их голоса, громкие и хриплые, моментально заполонили всё помещение, оттеснив тихие беседы завсегдатаев. Лица парней, раскрасневшиеся не от мороза, а от физического напряжения, были оживлёнными, глаза блестели ещё не до конца растраченной энергией. На руках одного мелькнули свежие ссадины, у другого в волосах застряла древесная стружка. — Том, давай на четверых, живей! Душа горит, — гаркнул первый, темноволосый, вихры торчком. Стул под ним грохнулся, но никто и ухом не повёл. Мужчины шумно устроились за большим столом посередине зала. Они говорили на своём, понятном только им сленге: конвейер «крякнул», мастер «опять мозги выносит», в субботу «нажраться в сопли». И наблюдая за ними, я почувствовала себя антропологом, изучающим два разных племени в их естественной среде обитания. Спокойное, мудрое племя пенсионеров, чей ритм жизни задавался стуком шаров, философскими беседами и мерцанием телевизора, было потеснено молодым, шумным племенем работяг, принёсших с собой запах железа, грубую энергию физического труда и простые, сиюминутные желания. Я ушла в свои мысли, отмечая ускользающие детали, когда почувствовала тяжёлый изучающий взгляд. Подняв голову, я встретилась с глазами одного из парней — того, что был постарше, с широкими, будто вырубленными топором плечами под зеленой тканью куртки. Он окидывал паб по-хозяйски. Взгляд скользнул по старикам, по своим — и прилип ко мне, как к незнакомому предмету, случайно попавшему в знакомый пейзаж. Я уткнулась в бокал, но все еще чувствовала его взгляд — липкий, как прикосновение. Через несколько минут послышался скрип стула, тяжёлые шаги. Тень перекрыла свет. Я посмотрела наверх. Передо мной стоял тот самый парень. Лет двадцати пяти с широкими плечами и в такой физической форме, что приобретается от ежедневной работы с тяжестями, а не в спортзале. Его тёмные волосы были растрёпаны, а расстёгнутая куртка открывала загорелую кожу шеи и впадину у ключицы. Слегка склонив голову набок, он пристально смотрел на меня. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них читалось откровенное любопытство. В лондонском пабе такой взгляд показался бы наглым, оценивающим, возможно, даже агрессивным. Здесь же он был… прямолинейным, как удар кувалдой. Парень увидел что-то новое, незнакомое и подошёл рассмотреть поближе. Поймав мой взгляд он упёрся ладонью в край стола, наклонившись чуть ближе. От него пахло пивом, едким потом и машинным маслом. Это был запах физического труда, землистый и резкий, такой же откровенный, как и его взгляд. Он полностью перекрыл собой прежние ароматы — дыма, дерева, пива. Я сидела, застыв, как кролик перед удавом, но заставила себя не отводить глаз. — Слышал, к нам столичная штучка прикатила, — голос хриплый, с грубоватой, южнобританской протяжностью. — Ревизорша, да? Небось, уже заскучала по лондонским ресторанам в нашей-то глуши? Я собрала все свои дипломатические навыки, чтобы ответить вежливо, но отстранённо. — Мне здесь вполне комфортно, спасибо. — Да ну? — он усмехнулся, и его взгляд, медленный и липкий, прополз от моего лица до выреза свитера и обратно. — Не похоже. Такая горячая милфа, а сидишь тут в уголке, как серая мышка. Скучно, поди? Его друзья за соседним столом перешёптывались, подавляя похабный смех. Атмосфера в пабе, ещё недавно такая уютная, в одночасье показалась мне враждебной. — Я ценю уединение, — сказала я тверже и надеясь, что парень услышит предупреждение в моем голосе. Но он лишь шире ухмыльнулся, обнажив влажные десны. — Ну а я люблю компанию. Хочешь, и тебе составлю? Настоящую диковину покажу, какую в столицах не сыщешь, — он многозначительно потрогал себя за ремень. — Уверен, такого ты еще не пробовала. Он подмигнул и мотнул головой к выходу. Потом протянул руку — большую, с грязью под короткими ногтями, — явно намереваясь схватить меня за запястье. В его глазах и жестах читалась непоколебимая уверенность в том, что он хозяин здесь — в мире сильных рук и громких слов — и я не посмею ему отказать. Дыхание перехватило. Ладони стали ледяными и потными. Я отшатнулась, прижимаясь спиной к стене, лихорадочно перебирая в памяти оборонительные заклинания беспалочковой магии. Но безумием было только подумать о ней, не то что использовать на маглах. Судорожно убрав руки под стол, я сжала их в кулаки, и бросила быстрый взгляд вокруг. Никто не смотрел в нашу сторону. Бармен спокойно мыл кружки, поглядывая в телевизор. Пожилая пара в углу всё так же молча корпела над своим пазлом и вязанием. Игроки у бильярда только начинали новую партию, их внимание было приковано к столу. Я сидела как парализованная. Без своей волшебной палочки я была всего лишь женщиной, к которой пристаёт нетрезвый мужчина в заполненном незнакомцами помещении. По спине побежали холодные мурашки, а в горле пересохло. Моя учёность, мой статус, весь мой жизненный опыт — всё это оказалось бесполезным в столкновении с этой примитивной, физической силой. Меня буквально загнали в угол, и единственным моим оружием оставались слова, слишком хрупкие, слишком изящные для этой неравной битвы. За стуком собственного сердца в висках я едва расслышала, как входная дверь снова хлопнула. Однако следующий звук было нельзя не заметить — дружный скрежет нескольких отодвигающихся стульев, словно люди разом поднялись со своих мест. Парень, нависавший надо мной, обернулся на шум, его внимание ко мне на мгновение ослабло. «Сейчас! — скомандовал внутренний голос. — Это твой шанс. Пока этот тип отвлечён, можно рвануть к выходу, проскочить мимо него…». Я метнула взгляд к двери, прикидывая траекторию побега. Но выглядывая из-за широкой спины моего горе-ухажера, я узнала человека, чьё появление вызвало такое внезапное движение. У барной стойки с ящиком в руках, доверху набитым бутылками с зеленым змеем на этикетке, стоял Драко. На нём была та же тёмная куртка и джинсы, что и утром. Он что-то говорил хозяину паба, тем низким, ровным тоном, которым общался с Ллойдами, — голосом Дрейка Блэка. Его появление было настолько невероятным и не к месту, что на секунду мне показалось, будто я всё это выдумала от страха. Но он был настоящим. Видимо, почувствовав наши взгляды, Драко обернулся. Его глаза скользнули по мне, потом задержались на фигуре парня, все еще нависавшего над моим столом. Мой собеседник вдруг выпрямился и приосанился. Он тоже смотрел на Драко, но со спины я не могла разглядеть выражение его лица, только заметила напряжение в широких плечах. Скованность же в моем теле сменилась какой-то иррациональной уверенностью, что угрозы больше нет. Поймав взгляд Малфоя, я слегка улыбнулась. Он же, кивнув бармену, направился в нашу сторону ровными, неспешными шагами. Было даже забавно наблюдать, как мой неудавшийся кавалер, секунду назад демонстрировавший свою грозную силу, теперь превратился в хоть и большую, но неуклюжую фигуру. — Мистер Блэк, сэр, — голос парня преобразился до неузнаваемости. Он звучал почтительно, без и следа той наглой развязности, с которой обращался ко мне. — Джексон, — по-отечески, но с оттенком превосходства хлопнул его по плечу Драко. — Как успехи? — Спасибо, сэр, прекрасно, сэр, — парень тараторил, поспешно сдвигаясь в сторону, чтобы освободить проход. — Вот, закончили смену с ребятами. Пришли… ну, выпить. Наконец Драко перевёл взгляд на меня. В его серых глазах плескалась насмешка. Ему было забавно наблюдать за моим смущением. — Соскучилась по обычным человеческим радостям, Уилкинс? — спросил он протяжно, повторяя манеру местных. Вызов в его голосе неожиданно придал мне уверенности. Я заговорила с той же лёгкой язвительной нотой, что была и в его тоне. — Ты же знаешь, как я люблю изучать всё новое, Блэк. Вот юноша предлагал мне показать местные диковины, — я перевела взгляд на парня. — Вернее, какую-то одну диковину. Говорил, даже в Лондоне таких не найти. Малфой медленно и выразительно посмотрел на парня. Тот, казалось, под тяжестью стальных глаз чуть присел и съёжился. — Ничего такого, сэр, — выдавил он. — Просто хотел быть вежливым с гостьей. — Вот что я скажу тебе, сынок, — Драко переводил взгляд с парня на меня и обратно. — Эта женщина — настоящая ведьма. Она разорвет твоё сердце, а из потрохов сделает хаггис и съест, даже не поморщившись. От этих слов парень заметно побледнел, но для меня они были не оскорблением, а поддержкой, понятной только нам двоим. Драко не вставал на мою защиту как слабой. Нет, он давал мне опору — возможность ответить самой, из позиции силы, а не быть «женщиной в беде», которую нужно спасать. И я была ему благодарна за это. Тем временем парень повернулся и посмотрел на меня новым, одновременно смущённым и боязливым взглядом. — Ну что вы, мистер Блэк, — сказала я нарочито низким тоном и перевела взгляд на Джексона. — Уж не настолько я люблю хаггис… Хотя, — я сделала маленькую паузу, наблюдая, как его зрачки расширяются. — Если баранчик молод и горяч… Парень дернулся, будто его ущипнули. Он пробормотал что-то невнятное вроде «хорошего вечера» и буквально отпрыгнул от моего столика, поспешив обратно к своим притихшим друзьям. Я втянула воздух, которого, казалось, не вдыхала последние десять минут. Адреналин начал отступать, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях и пустоту под ложечкой. Я снова посмотрела на Драко: он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и с улыбкой следил за удаляющимся Джексоном. Потом его взгляд вернулся ко мне: насмешка потускнела, сменившись чем-то нечитаемым. — Спасибо, — произнесла я одними губами, убедившись, что за нами снова никто не наблюдает. — Уже уходишь? — спросил Малфой, игнорируя мою благодарность. — Да, — выдохнула я, надевая дубленку. — На сегодня, пожалуй, с меня хватит сельского колорита. Я сделала шаг, чтобы обойти его, и направилась к выходу. — Тебя проводить? — раздался его голос у меня за спиной. Внутри всё мгновенно взбунтовалось. Старая выученная реакция — независимость любой ценой — тут же выбросила на поверхность резкое: «Нет, я сама». Следом, уже более рациональная, пришла вежливая отговорка: «А у тебя других дел нет?». Но, чувствуя на спине его взгляд и всё ещё помня беспомощность минувшей сцены, я обернулась. Драко стоял без движения, руки всё ещё в карманах. Он ждал. Не настаивал, просто давал выбор. Я чувствовала, как по щекам разливается тепло — от стыда ли за свою уязвимость, от облегчения ли за то, что не нужно сейчас быть сильной. И я выбрала. — Да. Проводи, пожалуйста.