Глава 79

Тишина в гостиной после возвращения из «Норы» была натянутой. Дети ушли наверх, и мы остались вдвоем, прибитые к берегу этого неловкого вечера, как обломки одного корабля, выброшенные по разные стороны бухты. Рон, казалось, всё ещё купался в отголосках семейного праздника. Он развалился в кресле и продолжал разговор, который начал еще с Гарри. Сначала привычные фразы о работе в заповеднике: «мужское дело», «драконы — это вам не бумажки перебирать», «чувствуешь себя нужным». Потом — заезженный анекдот про бюрократию в Отделе по контролю за магическими существами. Он рассказывал его громко, с ожиданием привычной реакции — моего вздоха, отповеди или хотя бы снисходительной улыбки. Но я просто смотрела на него. Не улыбалась, не морщилась, не отворачивалась. Раньше во мне вскипало раздражение — на эту браваду, на это болезненное противопоставление, на его потребность принизить мою «бумажную» работу, чтобы возвысить свою. Теперь же я видела человека, который отчаянно пытался подтвердить свою значимость в комнате, где, как он чувствует, её больше нет. Он заполнял тишину шумом, как ребёнок громко топает в пустом доме, чтобы убедиться, что он не один. Мы словно говорили на разных языках. Раньше мне было обидно от того, что он меня не слышит и не пытается понять. Эта обида была острой, она заставляла спорить, кричать, плакать — бороться. Сейчас же мне больше не было обидно. На смену этому пришло равнодушие, окончательное и бездонное. И это отсутствие реакции на боль, эта спокойная отстранённость в моём взгляде, задевала Рона куда сильнее, чем любая моя вспышка. Он поймал мой взгляд и запнулся на полуслове, анекдот остался незаконченным. Тогда он махнул рукой, сгорбившись, — жест, призванный показать, что я «просто не в состоянии оценить всю соль шутки». Чтобы заполнить паузу, он потянулся к позавчерашнему выпуску «Пророка», забытому на столе. Пока он шуршал страницами, я смотрела на его склонённый затылок, на знакомую линию плеч, и думала: «Когда? Когда это случилось? Не громкий скандал, а тот миг, когда трещина, десятилетия бывшая тонкой паутинкой, стала пропастью. Происходило ли это постепенно — с каждым неуслышанным «Как твой день?», с каждым вздохом раздражения на его несвоевременные попытки помочь, с каждым моим погружением в работу, как в убежище? Или мгновенно — в тот самый день в Хогвартсе, когда я посмотрела в глаза другому человеку и увидела в них понимание, которого не знала раньше. Когда осознала, что дома такого понимания мне не встретить?». Я не нашла ответа. Потому что его, наверное, и не было. Брак не трескается, как стекло, от одного удара. Он рассыхается, как старое дерево, беззвучно и скрытно, пока однажды просто не рухнет на землю. Рон листал газету, и я видела, как его взгляд скользил по заголовкам, а затем вдруг замер. Пальцы напряглись, слегка помяв бумагу. Он застыл, уставившись в одну точку. Потом медленно посмотрел сначала на меня, потом снова на газету, как бы проверяя. В его глазах, ещё секунду назад подёрнутых дымкой самодовольства и выпивки, мелькнула растерянность. А за ней, наливаясь тёмной волной, поднялась ярость. Он встал и швырнул газету мне на колени. Лицо его было искажено не просто гневом, а чем-то первобытным. — «Благодарны лорду Малфою»? — прошипел он, растягивая слова. — Это что, шутка? Ты совсем с катушек съехала? Я взглянула на статью: на обложке двигалась черно-белая колдография, на которой мы с Невиллом, выпускниками и главой Департамента образования позировали на ступенях Министерства. На мгновение я вернулась в ту дружелюбную атмосферу презентационного дня, когда, несмотря на волнение, чувствовала себя счастливой. Первым порывом было — объяснить. Защитить проект, коллег, саму себя. Но зачем? Чтобы Рон понял? Он не хотел понимать. Очевидно, сейчас ему была нужна ссора, а не объяснения. — Он помог, — сказала я ровно, глядя не на него, а в тёмное окно, где отражалась наша искажённая комната. — Профинансировал все заявки. Я не могла не поблагодарить его публично. Без этой помощи многого из того, что запланировали дети, просто не было бы. Это факт, Рон. — Факт? — он фыркнул, и его голос набирал громкость, наливаясь знакомой желчью. — Факт в том, что Малфой как был, так и остался Пожирателем! Подонком! Он виновен в том, что они вообще оказались в Хогвартсе! — он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня. — Ты забыла? Ты вообще помнишь? Дамблдор. Фред. Тонкс. Люпин. И ещё десятки имён, которые ты когда-то могла перечислить, не задумываясь. Или теперь тебе на всё наплевать? На них? На нас? Я смотрела на него, на это знакомое, искажённое болью и гневом лицо, и видела не обвинителя. Я видела мальчика, который до сих пор кричал в том самом лесу, в той самой войне, отказываясь верить, что она когда-нибудь кончится. Или что после неё можно жить как-то иначе. Сначала мне стало больно от его слов, а потом… потом стало бесконечно его жаль. И от этой жалости голос мой стал ещё тише, ещё холоднее. — Я не забыла. Я помню каждого. Но я не хочу, чтобы память о них стала тюрьмой. Чтобы я запрещала себе делать что-то хорошее для тех, кто живёт сейчас. Даже с помощью того, кого мы когда-то ненавидели. — Да ты вообще слышишь себя, Гермиона? — продолжал повышать голос Рон. — Ты помнишь, как он унижал тебя? Как издевался над Гарри и остальными? Почему ты поёшь дифирамбы этому конченному ублюдку? Я поморщилась. Сниженная лексика, к которой он прибегал в самых отчаянных спорах, была белым флагом — знаком капитуляции разума перед слепой яростью. Что-то доказывать ему сейчас было всё равно что кричать в ураган. — Я поблагодарила его, как поблагодарила бы любого, кто сделал доброе дело. — Доброе дело? Одумайся! На нем клеймо Пожирателя смерти, — кричал Рон. Клеймо. Я почувствовала, как ответная ярость во мне срывается с цепи. — На мне тоже клеймо, Рональд! Я резко дёрнула левый рукав свитера вверх, обнажив предплечье. Бледная кожа, а на ней навсегда врезавшиеся уродливые буквы. — Видишь? — я стояла, тяжело дыша, протянув к нему руку, как доказательство. — Но клеймо — это не вся я. Сквозь горячие злые слезы я видела, как Рон отпрянул. Его лицо исказилось уже не гневом, а чем-то вроде шока. Он выдохнул, будто получил удар в грудь. — Ты… ты не понимаешь, — забормотал он, голос внезапно сдулся, стал хриплым. — Твой шрам… это другое. Тебе его нанесли. Ты не хотела этого. А он… Малфой сам выбрал. — И я тоже выбрала! — выкрикнула я, и слёзы теперь текли по щекам свободно, смывая и гнев, и жалость. — Я выбрала оказаться в том проклятом особняке! А до этого — выбрала прятаться в лесу вместе с вами! А до этого — выбрала каждый раз, когда жизнь ставила условия: спрятаться или сражаться! Я могла бы вернуться в мир маглов, могла бы уехать и забыть обо всём! Но я выбрала драться! Голос мой сломался, но я не останавливалась. — Мы все выбрали. Каждый по-своему. И мы все заплатили. И теперь у нас остался один-единственный выбор: либо вечно жить в этой братской могиле, тыча друг другу пальцами в шрамы, либо… либо попытаться построить что-то поверх неё. Хоть что-то живое. Я опустила руку, с силой стягивая рукав. Дрожь проходила по всему телу, но внутри, в самой глубине, где ещё минуту назад бушевала буря, появилась звонкая пустота. Рон смотрел на меня, и в его глазах больше не было ярости. Ее сменил ужас. Ужас от того, что он увидел глубину пропасти между нами, которую он раньше не замечал. И, возможно, ужас от того, что на другом краю этой пропасти стояла уже не та женщина, которую он когда-то знал. — Ты, что же, простила его? За деньги всё ему простила? На мгновенье у меня пропал дар речи — градус абсурда его обвинений достиг предела. — Я простила его, потому что я больше не испуганная девочка, — сказала я сухо. — Я повзрослела и способна видеть дальше детских обид и предубеждений. Рон смотрел на меня, на него лице отражался калейдоскоп из ревности, обиды, недоумения и непривычной растерянности. Он открыл рот, и из него хлынул новый поток - уже не аргументов, а словесного мусора. Обвинения перескакивали с Малфоя на мою работу («всё ради карьеры, да?»), на моё равнодушие («тебе просто на всех наплевать, кроме собственного успеха!»), на нашу жизнь, на детей, на прошлое. Он кричал, размахивал руками, его лицо было бордовым от натуги, а вены на шее напряглись. Он извергал из себя всё накопившееся отчаяние, пытаясь хоть чем-то — хоть обидой, хоть несправедливым упрёком — пробить брешь в моей твердости. Я слушала, не перебивая. Но не так, как раньше — сжав кулаки, готовясь к ответному словесному удару. А как будто наблюдала со стороны, словно между нами звуконепроницаемое стекло. Я видела, как двигаются его губы, как вздрагивают крылья носа, как краснеет лицо. Но смысл слов не долетал. Он растворялся в этом белом шуме ярости, превращаясь в немое кино. Мои руки спокойно лежали на коленях. Дышалось ровно. И когда Рон наконец замолчал, запыхавшийся, опустошённый собственным взрывом, в комнате стало тихо. Он ждал, наверное, моей ответной вспышки, слёз, новых оправданий или встречных обвинений — чего угодно, лишь бы вернуть привычный шаблон ссоры, где есть две стороны. Я медленно подняла на него глаза. Мой голос был тихим и ровным, лишённым даже оттенка тех эмоций, что кипели во мне в начале ссоры. — Ты видишь? Вот она — настоящая причина. Не Малфой. Не статья. Ты кричал сейчас не потому, что тебе больно за погибших или за принципы. Ты кричал, потому что я не кричала в ответ. Потому что твои слова больше не могут меня достать. Потому что между нами… — я обвела взглядом пространство комнаты, будто указывая на невидимую пропасть, — не осталось ничего, Рон. Он замер, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В них медленно угасали последние искры гнева. — Скажи мне одно, — мой голос был хриплым шёпотом, лишённым всего, кроме усталости, — ты счастлив там, где ты есть? — Да, — ответил он, и слово будто вырвалось само, против его воли. — Впервые в жизни я чувствую, что я на своём месте. Что я нужен. Что мой труд что-то значит. Что я могу показать, на что способен… — он резко оборвал себя, сглотнув, но дополнение было ясно без слов. Не находясь вечно в твоей тени. Он вдруг замолчал, понимая, что сболтнул лишнего — выдал застарелую, но еще гноящуюся обиду. Но меня это уже не волновало. Все, чего я хотела — закончить этот разговор. — Я рада. Я всегда этого для тебя желала. Для нас. А я счастлива здесь. На своем месте. Он смотрел на меня, и в его взгляде медленно, с чудовищным усилием, проступало понимание. — Значит… это конец? — прошептал он. Слова пришли сами. — Нет, Рон, — сказала я тихо. — Это — начало. Для нас обоих. Но… по отдельности. Я увидела, как по его лицу пробежала судорога — не эмоции, а физическая реакция на удар, от которого нет защиты. Он не закричал. Не стал спорить. Просто издал короткий влажный звук — не вздох, а скорее стон, в котором, казалось, сломалось и рухнуло что-то огромное, что он годами нёс в себе. Что мы оба так долго и так напрасно пытались удержать. Я не добавила больше ни слова. Внутри меня, смешалось множество чувств: злость, обида, разочарование и неистребимая вина. Но вскоре на поверхность поднялись всего две эмоции. Сожаление. По тому, что уже никогда не будет. По любви, по смеху, по той простоте, когда «мы» значило одно и то же для нас обоих. Облегчение. Глубокое, всепроникающее. От того, что больше не нужно пытаться склеить осколки. Что можно, наконец, перестать стараться. Я повернулась и вышла из гостиной, оставив Рона стоять среди обломков нашего общего прошлого. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала, как с каждым шагом тяжесть с плеч становится чуть меньше, а тишина внутри — чуть громче, пока она не заполнила собой всё, не оставив места даже для эха.